После занятия, когда остальные потянулись к выходу, я задержалась, чтобы отдышаться у стены. Колено ныло, ладонь саднила, но внутри пела странная, новая радость. Я справилась. Я не упала. Я показала этому залу, что чего-то стою.

— Вэллфорд.

Голос Кейрана раздался совсем близко. Я подняла голову. Он стоял в двух шагах, всё с тем же мрачным, изучающим выражением лица.

— Что на этот раз? — спросила я устало. — Снова скажешь, что я пустышка?

Он помолчал. Потом покачал головой.

— Нет. Я скажу, что ты только что заинтересовала Торвальда. А он не интересуется слабаками.

— И что это значит?

— Это значит, — он чуть сузил глаза, — что я был прав. Ты что-то скрываешь. И я узнаю, что именно.

Он развернулся и ушёл. Но у самого выхода притормозил и бросил, не оборачиваясь:

— И следи за Тамирой. Она не прощает тех, кто не ломается.

Я осталась одна в пустеющем зале. Его слова звенели в ушах.

---

К вечеру я добралась до общежития. Мышцы гудели, синяк на колене наливался фиолетовым, но я чувствовала себя странно хорошо. Усталость была честной. Заслуженной. Не такой, как раньше — когда я уставала от страха.

Я уже собиралась лечь, когда заметила на подоконнике конверт. Его не было здесь утром. Кто-то просунул его в окно или... Я вспомнила гаргулью. Может, и просунул. Спросить было не у кого.

Я развернула письмо. Почерк был родным, немного неряшливым, с каплей воска на уголке. Почерк матери.

«Дорогая наша Эрида!

Надеюсь, у тебя всё хорошо. Мы с папой очень по тебе скучаем. У нас тут всё почти как обычно — папа приобрёл на ярмарке чудесный набор для чистки серебра, говорит, что в нём скрыт древний секрет, и мы скоро разбогатеем. Я купила новую шляпку с лентами — ты бы её видела, она прелестна, — но пришлось занять немного у мясника. Ничего страшного, он добрый.

Эрида, солнышко, я знаю, что мы не можем присылать тебе столько, сколько хотелось бы. Твой папа опять вложил остатки сбережений в одно «верное дело» — какие-то светящиеся камни, которые должны были принести удачу, но пока не принесли. Ты же знаешь, он у нас такой — вечно ищет чудо.

Мы держимся. Ты главное не волнуйся и учись хорошо. Если будут лишние монетки — мы всегда рады, но если нет, ничего страшного. Мы справимся.

Целую тебя крепко. Мама».

Я перечитала письмо дважды. Потом села на кровать и долго смотрела в стену.

Светящиеся камни. Новая шляпка. Долг мяснику. «Мы справимся» — это означало, что не справляются.

Я знала эту кухню, из которой писала мама. Маленькую, с облупившейся краской на ставнях и вечно подтекающим краном, который папа обещал починить уже четвёртый год. Знала запах — сухих трав, старого дерева и чуть подгоревшего хлеба, потому что мама всегда отвлекалась на кружева и забывала про печь. Знала скрип половиц в гостиной, где папа по вечерам раскладывал свои «сокровища» — осколки якобы магических кристаллов, древние монеты, которые оказывались подделкой, и прочие безделушки, купленные у проходимцев. Он сидел над ними, счастливый, как ребёнок, и бормотал: «Вот увидишь, Лисса, эта штука изменит нашу жизнь». Мама улыбалась и поправляла новую ленту в волосах, а я, десятилетняя, считала в уме, сколько у нас осталось монет до конца месяца.

Я любила их. В этом и была трагедия. Они не были злыми, жадными или равнодушными — они были просто не от мира сего. Два ребёнка, застрявшие во взрослых телах. И я, их единственная дочь, с детства была вынуждена быть взрослой за троих. Не потому что меня заставляли — потому что иначе семья бы рухнула.

В прошлой жизни я стыдилась этого. Прятала письма от родителей, боялась, что кто-нибудь узнает, что Вэллфорды — нищие мечтатели, а не респектабельные дворяне. Сейчас я понимала, что стыд был лишним. Они дали мне то, чего не дали аристократические семьи вроде Ноктисов: безусловную любовь. Да, они были беспомощны. Да, они тратили последние монеты на ерунду. Но они никогда — ни разу — не усомнились во мне. Не упрекнули меня за то, что я не оправдала их ожиданий. Не потребовали вернуть долг.

Мама плакала от счастья, когда я поступила в Ноксхейм. Папа продал фамильный перстень — последнюю ценную вещь, — чтобы оплатить мой первый год. И когда я приезжала на каникулы, они оба смотрели на меня так, будто я уже была величайшей волшебницей королевства.

Я сглотнула комок в горле.

— Ладно, — сказала я тихо, сама себе. — Значит, план расширяется.