Он позволил мне улечься, укрыл одеялом, заботливо поправил подушку, даже подоткнул плед сбоку. Я лежала, стараясь выглядеть как можно более беззащитной. Он задержался рядом, молча смотря на меня в полумраке, и что-то в его взгляде колыхнулось — но не растаяло.

— Спи спокойно, — сказал он наконец и… ушёл.

Да-да, ушёл! В свой проклятый кабинет! Даже дверь тихо прикрыл. Я приподнялась на локтях, поражённо глядя в темноту. Секунду — две — три — и я в раздражении бросила подушку на пол.

Ну и что это было? Как это понимать? Он, значит, прижимает меня к себе, убаюкивает, ведёт в свою комнату — и… и просто уходит? Я стиснула зубы. Значит, всё-таки не до конца растаял. Не настолько я важна? Страсть, значит, вспыхнула и погасла? Вот тебе и крепкий орешек…

Я села, откинула волосы назад и уставилась в стену. А потом — внезапно — поняла, что не хочу уходить из этого дома.

Значит, я дейсвительно… влюбилась?

Я уткнулась лицом в колени. Всё, капец. Как же это нелепо! Влюбиться — в этого упрямого, гордого, местами просто невозможного мальчишку. Ну ладно, не мальчишку. Мужчину. Но всё равно… он же совсем не мой тип.

Вечно ходит с каменным лицом. Ворчит, ругается, приказывает. Он ни разу не сделал мне комплимент. Даже не сказал, что я красива.

И всё равно… я чувствую дикое влечение к нему. И дело не во внешности — хотя внешность у Илюши, буду честной, очень даже ничего. Высокий, плечистый, с этим вечным нахмуренным взглядом, будто он носит мир на своих плечах и не жалуется. Но притягивает не это.

Притягивает — его сдержанность. Его сила. И при этом его уязвимость, спрятанная за бронёй. Он ведь пережил такую трагедию — и не сломался. Взял на себя всё: братьев, хозяйство, людей из поместья, долги, репутацию. В общем, абсолютно всю ответственность. Кто бы ещё смог?

Похабник Никита красивее. Объективно — красивее. Но рядом с ним я чувствовала… отвращение. Дико отталкивало легкомыслие, скользкий взгляд и извращённая уверенность кузена, что женщины должны быть у его ног.

Илья другой. В нем действительно есть благородство…

Может, мне действительно стоит остаться? Попробовать… влюбить его в себя по-настоящему?

Я улыбнулась, лёжа в темноте. Да, страсть — это хорошо. Но я хочу большего. Хочу, чтобы он не просто жаждал меня. Хочу, чтобы он нуждался во мне. Чтобы не отпускал.

Значит, нужно найти его особенный подход к нему.

Говорят, путь к сердцу мужчины лежит через желудок. Наверное, стоит попробовать и этот вариант.

С этими мыслями я провалилась в сон. Спокойный, сладкий и почти счастливый…

Тётушка Федора металась по комнате, словно разъярённая львица, лишённая добычи. Глаза её горели, щеки пылали, грудь, затянутая в плотный корсет, тяжело вздымалась. Комната была погружена в полумрак — плотные шторы давно заслонили свет, и тусклое пламя свечей отбрасывало на стены зловещие тени.

— Гадина! — взвизгнула она, запуская в стену гребень. — Паршивка! Ведьма в кринолине! Проклятая змея! Сколько ещё ты будешь портить мне жизнь?!

Её голос срывался. Она бросала ругательства, словно камни, в невидимую цель, как будто ненавистная невестка притаилась за ближайшей портьерой. Федора била кулаком по подушке, царапала длинными острыми ногтями подлокотники кресла, топала ногами по ковру.

— Даже Никиту... даже Никиту в темницу отправила... — прорычала она наконец, сжав кулаки. — Гадина... Ты у меня ещё попляшешь, мерзавка!

Если бы кто посмотрел на эту пожилую женщину со стороны, точно назвал бы сумасшедшей.

Она остановилась, тяжело дыша. Гнев пылал в ней, как лихорадка. Потом вдруг резко села в кресло, стиснув зубы до скрежета.

— Я тебе устрою, — прошипела она, — ты у меня заплачешь. Заплачешь и захлебнёшься в своих слезах!

Она рванула за верёвочку колокольчика, и тот жалобно зазвенел. Через минуту в дверях появилась молоденькая служанка, взволнованная и бледная. Она знала: лучше быть на другом конце усадьбы, чем под рукой у госпожи Федоры в такие минуты.

— Госпожа... вы звали?

— Где Мефодий? — отрезала Федора. — Найди его. Сейчас же! Если не приведёшь — пеняй на себя.

— Да, госпожа, — торопливо проговорила девчонка и выскочила, спотыкаясь.

Мефодий... Мажордом. Старик, служивший в доме с тех самых пор, как Федора сама была юной. Было время, он с обожанием следовал за ней по пятам. Глупый, влюблённый, наивный. Она потешалась над его чувствами, намекала на невозможное, вела за собой, крутила, как куклу — а потом, с хохотом, выбросила из своего круга, разбив его самоуважение вдребезги. Он так и не женился, так и не забыл. А она... она только смеялась про себя. Забавно ведь — быть чьей-то болью.

Скрипнула дверь. Старик появился на пороге, слегка согнувшись под тяжестью прожитых лет.