Ночь становилась мягче.

Праздник первого хлеба действительно что-то изменил. Не всё. Конечно, нет. Даррен всё ещё сидел за столом. Кайр всё ещё прятал глаза. Арен Витт всё ещё был жив где-то за пределами правды. В доме оставались запертые двери, сгоревшие письма, призраки и тот, кто кормил пламя страхом.

Но люди в зале смеялись.

И это было не мелочью.

В Грейнхольме смех звучал как вызов.

Ближе к концу вечера Марта принесла к столу маленькие пирожки с брусникой. Те самые, что остались от начинки. Я уже почти не могла есть, но один взяла. Слишком хорошо пах.

— Осторожно, горячие, — сказала Сивка, ставя рядом кружку травяного чая.

— Спасибо.

— Это с чабрецом, как вы любите.

Я удивлённо подняла глаза.

— Откуда ты знаешь?

Сивка смутилась.

— Милорд сказал.

Я медленно повернулась.

Рейнар стоял у окна, разговаривая с Орином. Или делая вид. Потому что, когда я посмотрела, он сразу отвёл взгляд.

Ну конечно.

Приказывать он умел.

Помнить чай — тоже.

Сложный мужчина.

Я взяла кружку.

Запах был правильный: чабрец, мёд, чуть-чуть сушёного яблока. Не мята. Мяту я не любила, потому что от неё у меня болела голова.

Рейнар запомнил.

Не знаю, когда я сказала. Может, за завтраком. Может, Сивке. Может, Марте. Но он узнал.

И почему-то это оказалось опаснее поцелуя.

Я сделала глоток.

Чай был тёплым.

Хорошим.

Потом на языке появилась горечь.

Слабая.

Чужая.

Не чабрец. Не яблоко. Не мёд.

Я замерла.

Кружка ещё была у губ.

Вокруг смеялись, разговаривали, делили последние куски пирога. Тави сонно кивал у огня. Марта ругалась на Брана. Даррен поднял бокал, не сводя с меня глаз.

Горечь стала сильнее.

Внутри ладони, той самой обожжённой, резко вспыхнули зелёные линии.

Кружка выпала из моих пальцев и разбилась о пол.

Рейнар обернулся первым.

— Лиара?

Я хотела ответить, но язык вдруг онемел.

Воздуха стало мало.

Очень мало.

Последнее, что я увидела, прежде чем пол пошёл навстречу, — как золотой огонь в очаге вспыхнул ядовито-зелёным.

А Даррен Сорель наконец перестал улыбаться.

Я не упала.

Вернее, почти не упала.

Пол уже качнулся навстречу, огонь в очаге раздвоился, лица вокруг расплылись пятнами — золотыми, зелёными, белыми от испуга. Но в последний миг чьи-то руки подхватили меня так резко, что воздух выбило из груди.

Рейнар.

Конечно.

Даже отравленной я узнала его по запаху: дождь, кожа, хвоя после грозы. И ещё по тому, как он держал — слишком крепко для нежности, слишком бережно для страха.

— Лиара!

Голос прозвучал близко, но будто через воду.

Я попыталась ответить. Ничего не вышло. Язык онемел, губы стали чужими, в горле поднялась сухая горечь. Будто я проглотила не чай, а пепел от зелёного огня.

Кто-то вскрикнул.

Кто-то крикнул:

— Лекаря!

Марта рявкнула так, что, кажется, даже яд на миг испугался:

— Всех от стола! Сивка, воду! Чистую! Орин, дверь держи! Никому не выходить!

Я хотела сказать: правильно, Марта. Никому не выходить. Тот, кто это сделал, здесь.

Но вместо слов из горла вырвался только хрип.

Рейнар поднял меня на руки. Мир качнулся. Свет от свечей вытянулся длинными полосами. Где-то рядом заплакала Пинна. Тави хрипло позвал:

— Лиа?

Вот это я услышала.

И захотела сразу открыть глаза, улыбнуться, сказать ему что-нибудь глупое. Что я просто решила проверить, насколько удобно падать на празднике. Что хлеб был слишком хорош, и я не выдержала счастья. Что ничего страшного.

Но тело не слушалось.

— Тави, к леди Асмере, — голос Рейнара стал ледяным. — Сейчас.

— Нет, — мальчик закашлялся. — Лиа…

— Тави.

В этом имени было столько боли, что даже я, полуживая, почувствовала.

— Я с ней, — сказала Асмера. Её голос прорезал шум, сухой и крепкий. — Мальчик, ко мне. Не мешай тем, кто должен злиться.

Меня положили не на лавку, а прямо на стол, с которого кто-то успел смахнуть скатерть, тарелки и недоеденный пирог. Под спиной оказалось холодное дерево. Надо мной склонилось лицо Марты.

— Что пили? — спросила она.

Я попыталась шевельнуть губами.

Не получилось.

Рейнар ответил за меня:

— Чай. Чабрец, мёд, яблоко.

— Чай чей?

— Ей подала Сивка.

Сивка всхлипнула:

— Я не… я сама заваривала, госпожа Марта! Сама! Из вашего кувшина! Только мёд добавила, как миледи любит!

— Откуда мёд?