Не магия — или, может, именно она в самой простой своей форме. Живое тепло, которое приходит, когда мука, вода, соль и руки соглашаются друг с другом.
— Ну вот, — прошептала я.
Очаг вспыхнул золотом.
Не зелёным.
Золотом.
На кухне все замерли.
Пламя поднялось высоко, но не страшно. Оно осветило медные кастрюли, лица слуг, седую косу Марты, рыжую прядь Сивки, пыльную морду Горошины на балке. На миг кухня стала не помещением, а сердцем.
И сердце билось.
— Принимает, — сказала Марта тихо.
Я не спросила, кто именно.
Дом.
Очаг.
Хлеб.
Может быть, всё вместе.
К полудню о празднике знал весь замок.
Не потому, что кто-то объявил официально. В Грейнхольме новости распространялись странно: через лестницы, ведра, щели в дверях, кухонные запахи и маленьких духов, которые делали вид, что не слушают, но потом знали всё первыми.
Слуги сначала не верили.
— Правда праздник? — спросил Бран у Сивки.
— Правда.
— А если милорд передумает?
— Не передумает.
— А если госпожа Марта передумает?
— Тогда мы все умрём до праздника.
— Логично.
Рейнар появился на кухне ближе к полудню.
Сразу стало тише. Не мёртво-тихо, как раньше, а настороженно. Он это заметил. И, кажется, впервые понял разницу.
На нём был тёмный камзол без лишней роскоши, но с изумрудной застёжкой. Волосы убраны, лицо спокойное. Только у глаз залегли тени после бессонной ночи.
— Милорд, — сказала Марта. — Если пришли мешаться, уходите.
— Пришёл спросить, чем помочь.
На кухне уронили ложку.
Горошина свесился с балки так низко, что чуть не упал.
Я тоже посмотрела на Рейнара.
Он выдержал наши взгляды с достоинством человека, который готов сражаться с чудовищем, но не уверен, что переживёт кухню.
— Помочь? — переспросила Марта.
— Да.
— Вы умеете чистить яблоки?
— Нет.
— Значит, научитесь.
Орин, появившийся в дверях за его спиной, застыл с таким счастливым лицом, что я чуть не рассмеялась.
Рейнар медленно повернулся к нему.
— Капитан, вам тоже найдут нож.
— Я так и думал, милорд.
Так Изумрудный дракон сел за кухонный стол чистить яблоки.
Сначала дело шло плохо.
Очень.
Он держал нож как оружие, яблоко как подозреваемого, а кожуру снимал такими толстыми полосами, будто хотел лишить плод наследства.
Марта смотрела минуты две.
Потом не выдержала:
— Да кто ж так яблоки калечит!
— Я.
— Вижу. Дайте сюда.
Она встала рядом с ним, взяла другое яблоко и показала: тонко, по кругу, не спеша.
— Женщины в этом доме слишком часто учат меня вещам, к которым я не готов, — произнёс Рейнар.
— Это называется жизнь, милорд, — сказала Марта. — Привыкайте.
Сивка прыснула.
Рейнар посмотрел на меня.
— Не смейтесь.
— Я держусь.
— Плохо.
— Потому что вы чистите яблоко так, будто оно должно признаться.
— Оно сопротивляется.
— Какое дерзкое яблоко.
Он всё-таки улыбнулся.
На этот раз заметно.
И кухня увидела.
Это было страннее зелёного огня. Люди будто не знали, что делать с улыбающимся Рейнаром. Пинна покраснела. Бран открыл рот. Марта быстро отвернулась к печи, но я заметила, что плечи у неё дрогнули.
Дом заметил тоже.
Где-то в стене щёлкнуло. Не тревожно. Почти довольно.
Даррен Сорель не пришёл на кухню.
Конечно.
Он прислал записку с сожалением, что “не сможет присутствовать при приготовлении из-за усталости после дороги”, но “с удовольствием присоединится к праздничному столу”.
Марта прочитала и сказала:
— Усталость у него, бедного. От улыбок, наверное, лицо болит.
Орин забрал записку.
— Я поставлю стражу у его покоев.
— Поставьте. И яблоко ему не давайте.
— Почему?
— Жалко яблоко.
Кайр Норн тоже не появился. Рейнар велел держать его под присмотром в кабинете до выяснения всех счетов, но не запирать. Я не знала, правильно ли это. Кайр был виноват во многом, но не во всём. И пока неясно было, где заканчивается его страх и начинается чужая рука.
Ближе к вечеру Тави вынесли в тёплую комнату у кухни.
Не на праздник ещё. Просто ближе к людям.
Он сидел в кресле, укутанный пледом, с деревянной лошадкой на коленях. Бледный, серьёзный, но глаза уже не были пустыми. Рейнар подошёл к нему с тарелкой яблочных долек, очищенных собственноручно.
Тави посмотрел на неровные куски.
Потом на дядю.
— Ты… сам?
Рейнар кивнул.
— Да.
Тави взял одну дольку.
Осмотрел.
— Толстая.