Орин из-за спины кашлянул так громко, что это было уже почти предательство.

Рейнар сказал:

— Я учился.

Тави съел яблоко.

— Вкусно.

И всё.

Рейнар выглядел так, будто ему пожаловали королевство.

К вечеру длинные столы поставили в большом внутреннем зале рядом с кухней. Не в главной столовой. Я настояла. Праздник первого хлеба не должен был проходить там, где люди сидят по рангу и боятся лишний раз вдохнуть. Здесь пахло дровами, тестом, тушёным мясом, сушёными травами и живыми людьми.

На столы постелили льняные скатерти. Поставили свечи. Принесли кувшины с морсом, горшки с жарким, сыр, мёд, яблоки, масло, соленья, пироги с капустой и грибами. Но в центре стола оставили место.

Для первого хлеба.

Он ещё был в печи.

И все ждали.

Это ожидание оказалось важнее любого обряда. В зале собрались слуги, стража, прачки, поварята, конюхи, старшие горничные, лакеи, несколько мастеровых, Орин, Асмера, Рейнар, Тави в кресле у огня, я и даже Горошина, который сидел на балке и делал вид, что он украшение.

Люди сначала не знали, как себя вести.

Слуги шептались: можно ли садиться рядом со стражниками, можно ли есть до господ, можно ли смеяться. Потом Марта вышла с половником, ударила им по столу и объявила:

— Кто будет сидеть как на похоронах, тому я сама положу добавки. Много.

Это помогло.

Люди начали рассаживаться.

Асмера подозвала меня к себе.

— Девочка.

Я наклонилась.

— Да?

— Боишься?

— Да.

— Правильно. Бесстрашные женщины быстро становятся легендами и плохо заканчивают. Бойся, но не отдавай страх тем, кто голоден до него.

Я вспомнила записку Элианы.

Того, кто кормит огонь страхом.

— Вы знаете, кто это? — спросила я тихо.

— Знаю, что это не один человек.

Я посмотрела на неё.

— Что это значит?

— Любое пламя кто-то зажигает, кто-то кормит, а кто-то годами делает вид, что не видит дыма.

Ответ оказался страшнее имени.

В зал вошёл Даррен.

Тотчас стало холоднее.

Не на самом деле, наверное. Но голоса чуть приглушились. Сивка перестала смеяться. Тави в кресле сжался, и Рейнар сразу оказался рядом, положив руку на спинку его кресла.

Даррен выглядел безупречно. Светлые волосы, тёмно-синий камзол, серебряная вышивка, мягкая усталая улыбка. Словно это не в его гербовой шкатулке нашли предупреждение Элианы.

— Как трогательно, — сказал он, оглядывая зал. — Я почти забыл, что в Грейнхольме когда-то умели праздновать.

Марта пробормотала рядом со мной:

— А я почти забыла, как хочется в кого-нибудь бросить горячим горшком.

— Не сейчас.

— Я и говорю — почти.

Даррен подошёл к Рейнару.

— Дорогой мой, мне сказали, ночью был пожар. Какой ужас. Почему меня не разбудили?

Рейнар смотрел на него без выражения.

— Мы справились.

— Тави? — Даррен повернулся к мальчику. — Бедный ребёнок. Ты цел?

Тави прижал лошадку к себе.

Не ответил.

Даррен сделал печальное лицо.

— Всё ещё молчит?

— Нет, — сказал Тави.

Тихо.

Хрипло.

Но сказал.

Даррен замер.

Всего на миг.

Потом улыбнулся шире.

— Какое чудо.

— Да, — произнёс Рейнар. — Чудо.

В этом слове была такая сталь, что даже я почувствовала её на языке.

Даррен быстро овладел собой.

— Тогда сегодняшний праздник особенно уместен.

— Мы тоже так решили, — сказала я.

Он повернулся ко мне.

— Ах, леди Лиара. Конечно. Полагаю, это ваша идея?

— В Грейнхольме идеи теперь тоже надо утверждать у дома Сорель?

— Что вы. Я просто восхищён вашей способностью менять старые порядки.

— Старые порядки в последнее время плохо пахли.

Кто-то из служанок тихо фыркнул и тут же спрятался за кружкой.

Даррен улыбался.

Но глаза стали холодными.

— Осторожнее, леди. Иногда то, что кажется вам застоем, на самом деле равновесие.

— Если равновесие держится на детском страхе и закрытых дверях, пусть падает.

Рейнар шагнул ближе.

Не чтобы остановить меня.

Чтобы встать рядом.

Даррен заметил.

Конечно заметил.

В этот момент двери кухни распахнулись.

Марта вышла первой.

За ней Бран и Пинна несли большую деревянную доску. На ней лежал хлеб.

Первый хлеб.

Большой круглый каравай с золотой коркой, чуть припудренной мукой. По краю — надрезы в форме листьев. В центре — маленький знак очага: круг и пламя. От него шёл такой запах, что зал перестал дышать.

Тёплый хлеб.

Живой хлеб.

Хлеб, который поднялся в доме, где два года поднимались только страх и дым.