Марта поставила доску в центр стола.
— Ну? — сказала она, глядя на меня. — Чего встали? Режьте.
— Я?
— А кто? Даррен Сорель, что ли?
Даррен чуть приподнял бровь.
Я подошла к столу.
Сердце колотилось так, будто я не каравай собиралась резать, а заключать новый брак. Возможно, так оно и было. Только не с мужчиной.
С домом.
Рейнар вдруг протянул мне нож.
Не обычный кухонный.
Старый хозяйский нож для хлеба. Тёмная рукоять, потемневшее серебро, изумрудный лист у основания лезвия. Я уже видела такой на портрете леди Майры в галерее.
— Откуда…
— Из родовой кладовой, — сказал Рейнар. — Им режут первый хлеб хозяйки Грейнхольма.
В зале стало тихо.
Я смотрела на нож в его руке.
Потом на него.
— Рейнар.
— Возьмите.
— Вы понимаете, что делаете?
— Да.
Но в его глазах была не уверенность.
Выбор.
А это важнее.
Я взяла нож.
Серебро не почернело.
Наоборот, изумрудный лист у основания лезвия тихо вспыхнул.
По залу прошёл шёпот.
Горошина на балке пискнул:
— Хлебу можно.
Марта вытерла глаза краем фартука и тут же сделала вид, что это мука.
Я разрезала каравай.
Корка хрустнула. Пар поднялся мягким облаком. Внутри хлеб был ровный, светлый, пористый, тёплый. Не идеальный для столичного пекаря, наверное. Но для Грейнхольма — невозможный.
Первый кусок я положила на маленькое блюдце у очага.
— Дому, — сказала я.
Пламя вспыхнуло золотом.
Второй кусок протянула Тави.
— Тем, кто возвращается.
Мальчик взял хлеб обеими руками. Откусил. Зажмурился.
— Вкусно, — сказал он.
Кто-то всхлипнул.
Третий кусок я подала Марте.
— Тем, кто кормит.
— Ох, не начинайте, — буркнула она, но хлеб взяла.
Четвёртый — Асмере.
— Тем, кто помнит.
Старуха коснулась моей руки.
— Не всё помнить надо вслух, девочка. Но сегодня можно.
Пятый я отдала Рейнару.
Не знала, что сказать.
Он тоже не знал.
Мы стояли друг напротив друга, и вдруг весь зал, все свечи, все взгляды ушли куда-то далеко. Остались его рука, моя рука и кусок хлеба между нами.
— Тем, кто остаётся, — сказала я наконец.
Он взял хлеб.
Пальцы коснулись моих.
Тепло прошло по коже так резко, что я чуть не отдёрнула руку.
Рейнар тоже почувствовал. Я увидела по глазам.
Потом он поднял хлеб и откусил.
И только после этого зал зашумел.
Люди начали есть. Сначала осторожно, потом смелее. Кто-то смеялся. Кто-то плакал, не скрываясь. Марта ругалась, что все стоят столбом вместо того, чтобы брать масло. Орин спорил с конюхом о том, кто достоин большего куска пирога. Сивка носилась с кувшином морса, красная и счастливая. Пинна пыталась угостить Горошину, а тот требовал “кусок без чужих пальцев”.
Даррен ел мало.
Я видела.
Он взял кусок хлеба, но почти не тронул. Сидел рядом с Кайром, которого всё-таки привели под надзором, и говорил с ним тихо. Кайр отвечал ещё тише. Разглядеть выражение его лица было трудно, но плечи у управляющего были напряжены.
— Вы видите? — спросил Рейнар рядом.
Я не повернулась.
— Даррена и Кайра? Да.
— Что думаете?
— Что один умеет давить, а другой давно привык прогибаться.
— Кайр не слабый.
— Слабость тут ни при чём. Иногда человек держится прямо, пока не поймёт, что на его спине уже сидят.
Рейнар молчал.
Потом сказал:
— Вы слишком часто видите людей точно.
— Это не талант. Это привычка тех, кого редко слушали. Приходится смотреть.
Он взглянул на меня.
— Я слушаю.
Слова были тихие.
И слишком важные для шумного зала.
Я не успела ответить.
Потому что Тави позвал:
— Лиа!
Он сидел у огня, держа хлеб в одной руке и лошадку в другой.
— Иди.
Я подошла.
— Что такое?
— Лошадке тоже?
— Хлеб?
Он кивнул.
— Она была в огне.
— Значит, заслужила.
Я отломила маленькую крошку и положила перед деревянной мордой. Тави смотрел серьёзно. Рейнар — тоже. Потом мальчик вдруг протянул лошадку дяде.
— Починишь?
Рейнар замер.
— Я?
— Ты раньше… делал.
Он сказал это медленно, с паузами, но каждое слово было живым.
Рейнар взял игрушку.
Так осторожно, будто Тави протянул ему не дерево, а собственное сердце.
— Починю.
Тави кивнул.
— С Лиа.
Вот тут Рейнар посмотрел на меня.
Я почему-то почувствовала, как щеки теплеют.
— С Лиа, — согласился он.