Не стекло, не чёрное дерево, не зелёный огонь.

Я стояла в южных покоях, но они были другими. Светлее. На столике у окна лежали письма, перевязанные лентой. В вазе стояли белые цветы. Камин горел ровно, без изумрудной болезни. У зеркала сидела женщина в светлом платье и снимала серьги.

Элиана.

Живая.

Почти.

Она видела меня в отражении.

— Ты всё-таки пришла сюда, — сказала она.

Голос был мягким. Уставшим.

— Это были твои комнаты?

— Нет. Я в них жила, но они никогда не были моими.

Я подошла ближе.

— Почему?

Она улыбнулась.

— Потому что я всё ждала, когда мне разрешат стать собой. Смешно, правда? Взрослая женщина, жена дракона, леди большого дома — а всё ждёт разрешения.

— Не смешно.

— Нет. Не смешно.

Она сняла вторую серьгу. Положила рядом с первой. Пальцы у неё дрожали.

— Ты злишься на меня, — сказала она.

— Иногда.

— Хорошо.

— Хорошо?

— Злость честнее поклонения. Они сделали из меня портрет. Портреты удобны. Им не нужно объяснять, почему они плакали, почему боялись, почему ошибались.

— Что случилось в ночь пожара?

Элиана посмотрела на письма.

— Я думала, если узнаю тайну Сердца, Рейнар наконец увидит во мне хозяйку. Не красивую жену. Не долг. Не союз с Сорелями. Меня.

— Даррен помогал?

Её лицо изменилось.

Стало старше.

— Даррен всегда помогал так, что потом ты обнаруживала его руку у себя на горле.

— Он заставил тебя?

— Нет. И да. Это самое мерзкое, Лиара. Он редко заставлял. Он говорил то, чего ты сама боялась. Что я бесполезна. Что Рейнар мне не доверяет. Что этот дом никогда не примет чужую слабую леди. Что если я не возьму своё место, его займёт кто-то другой.

Она повернулась ко мне.

— Я была не злодейкой. Не святой. Просто глупой, испуганной женщиной, которая хотела стать нужной.

Горло сжалось.

Как близко.

Слишком близко.

— Арен жив? — спросила я.

Элиана моргнула.

Сон дрогнул.

Цветы в вазе почернели по краям.

— Арен открыл дверь.

— Какую?

— Не ту, что должен был.

— Где он?

Она схватила меня за руку.

Пальцы ледяные.

— Не ищи его одна.

— Почему?

— Потому что он не просто прятался. Его прятали. А того, кого долго держат в темноте, нельзя вытащить за руку и ждать, что он выйдет человеком.

— Даррен?

— Даррен не всё начал. Он просто лучше всех понял, как этим пользоваться.

Комната потемнела.

Камин вспыхнул зелёным.

Элиана сжала мою руку сильнее.

— Послушай меня. Рейнар не убил меня.

— Я знаю.

— Нет. Не знаешь. Ты думаешь, он виноват не так, как говорит Даррен. Но правда хуже и добрее одновременно.

— Что это значит?

Она наклонилась ближе.

В её глазах отражалось зелёное стекло.

— Он не убил меня. Но он не знает, кого спас тогда вместо меня.

Я похолодела.

— Кого?

Элиана открыла рот.

И в этот момент зеркало за её спиной треснуло.

По стеклу побежали изумрудные линии. Из трещины потянулась тень — мужская, длинная, с запахом гнилого серебра и мокрой земли.

Элиана резко обернулась.

— Просыпайся.

— Кого он спас?

— Просыпайся, Лиара!

Я проснулась сидя.

В южных покоях было темно.

Камин горел зелёным.

А на моём запястье метка светилась так ярко, будто под кожей распустился изумрудный лист.

На столике у окна лежало письмо.

Его не было там вечером.

Старая бумага. Зелёная лента. Неровный женский почерк.

И моё имя на сгибе.

Лиаре.

Я долго смотрела на письмо и не трогала его.

Не потому, что боялась бумаги. Хотя, если честно, в Грейнхольме уже стоило бояться даже скатертей, если они лежали не там, где оставлены вечером. Просто письмо казалось слишком тихим для той силы, с которой оно появилось.

Старая бумага. Зелёная лента. Моё имя.

Лиаре.

Не “леди Лиаре”. Не “второй жене”. Не “той, что придёт после меня”.

Просто мне.

На камине пламя дрожало зелёным. Южные покои, ещё вчера показавшиеся почти тёплыми, теперь снова стали чужими. Комната будто затаила дыхание, ожидая, возьму ли я письмо или сделаю вид, что ничего не видела.

Я протянула руку.

Метка на запястье вспыхнула болью.

— Не начинай, — прошептала я ей, будто метка была отдельным существом и могла прислушаться к вежливой просьбе.

Не прислушалась.