Она раскрывалась мучительно медленно, словно ей приходилось пробиваться не через кору, а через два года молчания. Потом из неё вышел лист.

Один.

Крошечный.

Светло-зелёный.

Живой.

В оранжерее никто не произнёс ни слова.

Я убрала руку от ствола.

Лист дрожал на мёртвой ветке, такой невозможный, что у меня защипало глаза.

Рейнар стоял неподвижно. Весь его гнев будто застыл, не зная, куда теперь идти.

Он смотрел не на меня.

На лист.

И в его лице впервые было не только горе.

Был ужас.

Потому что мёртвое место ответило не ему.

Мне.

Зелёный лист был слишком маленьким для такой тишины.

Он едва держался на чёрной ветке, тонкий, полупрозрачный, с влажным блеском новой жизни. В любой другой оранжерее его бы не заметили. Смахнули бы взглядом, прошли мимо, решили, что весна делает своё дело.

Но здесь, среди мёртвых лоз, почерневших цветов и стекла, помнящего пожар, этот крошечный лист выглядел почти неприлично.

Слишком живой.

Я стояла рядом с деревом и боялась пошевелиться.

Не потому, что лист мог исчезнуть. Хотя мог, наверное. В Грейнхольме исчезали ключи, ложки, завтраки и, судя по всему, некоторые куски правды.

Я боялась обернуться.

Чувствовала за спиной Рейнара. Его молчание изменилось. В нём больше не было ярости, только что хлеставшей по оранжерее, как ледяной дождь. Теперь оно стало глухим. Пустым. Таким, каким бывает дом после похорон, когда гости уже ушли, а хозяева ещё не знают, куда деть руки.

— Это невозможно, — сказал Орин у двери.

В его голосе не было обычной насмешливости.

Рейнар молчал.

Я всё-таки повернулась.

Он смотрел на ветку. Не на меня, не на дерево, не на разрушенную дверь. На один-единственный лист.

Его лицо стало таким, каким я ещё не видела: без лорда, без дракона, без приказов. Только мужчина, который слишком долго хоронил что-то, а оно вдруг шевельнулось под камнем.

— Милорд, — осторожно произнёс один из стражников.

Рейнар поднял руку.

Стражник замолчал.

Я медленно убрала ладонь от ствола. Кожа на пальцах покалывала. Будто я держала не кору, а чью-то горячую боль.

— Рейнар…

Он перевёл взгляд на меня.

Я замолчала.

Нет, не из страха. Хотя страх был. Просто в его глазах сейчас было столько всего сразу, что любое слово показалось бы не тем. Он злился. На меня, на себя, на дерево, на этот проклятый дом, на мёртвую женщину, которая не желала оставаться удобной легендой. Но под злостью лежало другое.

Надежда.

И именно её он ненавидел сильнее всего.

— Выйдите, — сказал он.

Голос был ровный, почти бесцветный.

— Я…

— Выйдите из оранжереи, леди Лиара.

Леди Лиара.

Опять стена между нами. Толстая, холодная, фамильная.

Я могла бы спорить. Ещё час назад обязательно стала бы. Но сейчас посмотрела на крошечный лист, на его дрожащую тень, на мёртвые лозы вокруг — и вдруг поняла: иногда нужно уйти не потому, что подчинилась, а потому, что место уже услышало всё необходимое.

— Хорошо.

Я пошла к двери.

Когда проходила мимо Рейнара, он не отступил. Наши плечи почти соприкоснулись. Тепло от него шло сильное, сухое, драконье. В нём пахло не дымом — зелёной хвоей после грозы.

Он тихо сказал, так, что услышала только я:

— Вы не представляете, что разбудили.

Я остановилась.

— Тогда не оставляйте меня разбираться с этим одной.

Он не ответил.

И это молчание оказалось красноречивее любого отказа.

В коридоре Сивка смотрела на меня так, будто я вернулась не из оранжереи, а из могилы, причём могила была недовольна.

— Миледи, — прошептала она, — вы целы?

— Кажется.

— “Кажется” — плохое слово.

— В Грейнхольме хороших выдают по праздникам?

Она всхлипнула, потом вдруг обняла меня.

Быстро. Неловко. Не как горничная леди, а как испуганная девчонка, которой всё равно, что скажут. Я застыла всего на миг, потом обняла её в ответ.

— Я думала, он вас сожжёт, — прошептала Сивка мне в плечо.

— Я тоже рассматривала такой исход.

— Не смешно.

— Согласна. Но иначе я начну трястись, а это испортит впечатление.

Она отстранилась, вытерла глаза рукавом, тут же спохватилась и покраснела.

— Простите, миледи.

— За что?

— За рукав.

— Я никому не скажу.

Орин вышел из оранжереи последним. В дверях на миг обернулся туда, где остался Рейнар. Потом тихо прикрыл створку, хотя она висела криво после драконьего удара.

— Леди Лиара, — сказал он.

— Капитан.

Он оглядел меня внимательным взглядом. Не грубым, не любопытным — военным. Так смотрят, проверяя, не ранена ли.