Сердце билось между нами — не забирая, а слушая.

И вдруг Арен закричал.

Мы все обернулись.

Его стеклянные трещины засияли. Он схватился за грудь, согнулся, а из его тела начал выходить зелёный дым — не вверх, а к Сердцу. Ларс бросился к нему, но свет отбросил старика назад.

— Нет! — крикнула я.

Рейнар уже шагнул вперёд, но я схватила его за руку.

— Не огнём.

Он понял.

Мы подошли вместе.

Арен бился на камне, шепча:

— Не Тави… не Тави… я не хотел…

Я опустилась рядом.

— Я знаю.

Он открыл глаза.

— Белая леди… плачет?

— Нет, — сказала я. — Думаю, больше нет.

Рейнар опустился с другой стороны.

— Арен Витт, — сказал он. — Я вытащил тебя из огня, думая, что спасаю Тави. Но сейчас я вижу тебя. Не ошибку. Не ложный силуэт. Тебя.

Арен смотрел на него, и по его лицу текли слёзы.

Стеклянные.

Настоящие.

Рейнар протянул руку.

Арен долго смотрел на неё.

Потом вложил свои искалеченные пальцы в ладонь дракона.

Сердце вспыхнуло ещё раз.

Изумрудное стекло на руках Арена начало трескаться. Не разрушительно — как лёд весной. Кусочки света осыпались на камень, превращаясь в зелёную пыль. Под ними была кожа. Обожжённая, иссечённая шрамами, но живая.

Ларс упал на колени рядом с ним.

— Мальчик мой.

Арен уткнулся лицом в его плечо и впервые заплакал человеческим голосом.

Я отвернулась.

Потому что не всё нужно видеть до конца.

Рейнар взял мою руку.

И в этот миг сверху донёсся крик.

Далёкий.

Но ясный.

Сивка.

Потом удар.

Потом голос стражника, оборвавшийся на полуслове.

Орин выругался и бросился к двери.

Поздно.

Вход в пещеру вспыхнул серебряно-зелёным светом.

Даррен Сорель вошёл внутрь.

На его камзоле не было ни пылинки.

За ним шли двое людей в серых плащах. Не наши стражники. В руках у них были тонкие стеклянные клинки. У одного на плече висела Сивка — без сознания, но живая. Я увидела, как поднимается её грудь.

Даррен держал у её горла маленький нож.

— Очень трогательно, — сказал он. — Даже жаль прерывать.

Рейнар стал передо мной.

Но теперь я видела: Даррен смотрит не на него.

На меня.

И на мою метку, сияющую ровным живым светом.

— Вот теперь, — сказал он мягко, — Сердце действительно открылось. Благодарю вас, леди Лиара. Я боялся, что придётся убеждать вас дольше.

Даррен вошёл так, будто подземное Сердце Грейнхольма было не древней раной рода Вейр-Арденн, а залом, куда его пригласили к ужину.

Спокойный. Чистый. С гладко уложенными светлыми волосами и лицом человека, который заранее простил всем их слабость. Только глаза выдавали правду: в них больше не было скорби, любезности, братской боли. Там стоял голод.

Сивка висела на плече одного из людей в сером плаще. Голова безвольно опущена, рыжая прядь прилипла к щеке, руки болтаются. Я увидела, как поднимается её грудь, и только это удержало меня от крика.

Живая.

Пока живая.

Рейнар стоял передо мной.

Я видела только его спину, широкие плечи, тёмную линию волос у воротника, правую руку, уже покрывавшуюся изумрудной чешуёй. Под кожей его запястья горела новая метка — ответ моей. Сердце только что связало нас, только что признало не долг, не бумагу, не страх, а живое согласие.

И Даррен пришёл именно в этот миг.

Не раньше.

Не позже.

Он всегда умел ждать.

— Отпусти девушку, — сказал Рейнар.

Голос был ровный.

От этого стало страшнее.

Даррен чуть склонил голову.

— Как грубо. Ни приветствия, ни вопроса, как я прошёл через вашу замечательную охрану.

— Отпусти.

— Нет.

Слово прозвучало мягко. Почти ласково.

Один из людей в сером плаще передвинул нож у горла Сивки. Не глубже, но достаточно, чтобы на коже появилась тонкая красная линия.

Марта за моей спиной издала звук, от которого любой разумный человек сразу бы бросил оружие и попросил прощения у всех кухонь мира.

Но люди Даррена были не разумными.

Они даже людьми казались не до конца.

Слишком тихие. Слишком одинаковые. На лицах — сероватая неподвижность, в глазах слабый зелёный блеск, как отражение больного стекла. Стеклянные клинки в их руках не дрожали.

— Что ты с ними сделал? — спросил Орин.

Даррен бросил на него быстрый взгляд.

— Улучшил.

— Плохо получилось.

— Капитан, вы всегда были человеком прямых решений. Меч, приказ, верность. В этом есть своя красота, но, увы, мало будущего.