Или я сама. Проверять не стала.

Рейнар наклонился ко мне.

— Лиара?

— Пирог… жалко, — прошептала я.

Он закрыл глаза.

Марта сказала:

— Если первое, о чём она думает, пирог, значит, точно жить будет.

Меня перенесли в маленькую комнату рядом с кухней, где утром спал Тави. Марту это устраивало: “До моих трав близко, до кухни тоже, а до глупостей, надеюсь, далеко”. Наивная женщина.

Правда, сил на глупости у меня не было.

Рейнар нёс меня сам. Не позволил никому. В этот раз я даже не пыталась спорить. Во-первых, язык всё ещё плохо слушался. Во-вторых, плечо у него оказалось удобным. В-третьих, иногда нужно признавать поражение, хотя бы временно.

Он положил меня на узкую кровать.

Марта тут же натянула одеяло.

— Спать.

— Нет, — выдохнула я.

— Да.

— Расследование…

— Расследование подождёт.

— Яд не подождал.

— Милорд, скажите ей.

Рейнар стоял у окна. Повернулся.

— Спите.

Я посмотрела на него мутным взглядом.

— Вот видите, — сказала Марта. — Бесполезный вы человек в вопросах убеждения.

— Я стараюсь.

— Плохо.

Мне хотелось улыбнуться, но сил уже не было.

Перед тем как провалиться в сон, я услышала, как Рейнар сказал Орину за дверью:

— Солонку. Кухню. Кладовые. Всех, кто касался стола.

— Даррен?

— Под охрану.

— Если он потребует объяснений?

Пауза.

— Пусть благодарит, что объяснения пока не дают огнём.

Проснулась я от того, что кто-то спорил шёпотом.

Надо признать, шёпотом в Грейнхольме спорить не умели. Слишком много накопленных обид делало любой шёпот похожим на скрип несмазанных дверей.

— Я должен её увидеть, — говорил Тави.

— Ты должен лежать, — отвечала Сивка.

— Я лежал.

— Полчаса.

— Долго.

— Для ленивого кота — да. Для ребёнка после пожара — нет.

— Я не кот.

— Вот именно. Коты умнее и спят, когда им говорят.

Я открыла глаза.

Потолок был низкий, деревянный, с темными балками. В комнате пахло травами, молоком, золой и чем-то горьким — вероятно, мной после Мартиных снадобий. В камине горел маленький жёлтый огонь. На стуле рядом лежал сложенный плащ Рейнара.

Значит, он был здесь.

И ушёл.

Или его выгнали.

— Пустите кота, — прохрипела я.

Дверь тут же распахнулась.

Тави стоял на пороге, завернутый в плед. Бледный, упрямый, с лошадкой под мышкой. Сивка за его спиной выглядела виноватой и злой одновременно.

— Миледи, он сам…

— Конечно сам. В этом доме все сами идут туда, куда им нельзя.

Тави подошёл к кровати.

Медленно.

— Ты не умерла.

— Старалась.

— Марта сказала, если умрёшь, она тебя обратно вытащит и отругает.

— Я ей верю.

Он сел на край стула. Не слишком близко, будто боялся задеть.

— Это из-за меня?

Сердце сжалось.

— Нет.

— Пожар был из-за меня.

— Нет.

— Меня позвали.

— Тебя обманули.

Он нахмурился.

— Но я пошёл.

— Взрослые тоже часто идут на голоса, которые обещают вернуть то, чего им не хватает. Это не значит, что они виноваты.

Тави смотрел на лошадку.

— Голос был как мама.

Я медленно выдохнула.

Сивка у двери замерла.

— Как ты понял, что не она?

— Она пела неправильно.

— Неправильно?

Он кивнул.

— Мама… забывала слова. Всегда. А та пела ровно.

Глаза защипало.

Вот так память ребёнка спасла его сильнее любой магии. Не великие заклинания. Не гербы. Не фамильная кровь. А то, что настоящая мать забывала слова колыбельной.

— Ты очень умный, — сказала я.

Он пожал плечами.

— Нет. Я испугался.

— Умные тоже пугаются.

— Дядя пугается?

Я вспомнила лицо Рейнара у зелёного огня.

— Да.

Тави посмотрел на дверь.

— Он думает, что если будет страшный, никто не увидит.

— У него плохо получается.

Мальчик почти улыбнулся.

— Ты видишь.

— Иногда.

Он помолчал, потом протянул мне деревянную лошадку.

— Держи.

— Зачем?

— Чтобы не умерла.

— Она настолько сильная?

— Она была со мной в огне.

Я осторожно взяла игрушку. На обугленном боку появилась новая тонкая трещина, но ножка держалась. Лошадка была тёплой от его рук.

— Спасибо, — сказала я серьёзно. — Тогда точно не умру.

Сивка шмыгнула носом.