— Да, госпожа Марта.

Она прищурилась.

— Вот теперь правильно начал.

Арен и Ларс остались в нижнем зале у тёплого очага под присмотром целителей, которых Эдрик обещал вызвать немедленно. Поверенный вообще стал неожиданно полезным, когда перестал бояться испачкать бумаги жизнью. Он писал показания до рассвета, ругался тихо, но честно, и трижды просил Марту дать ещё кофе. На четвёртый она сказала, что “мальчик вырастет человеком, если не испортит желудок канцелярией”.

Даррена заперли в северной башне.

Не в темнице.

Рейнар сказал, что темница слишком проста для человека, который так любил красивые комнаты. Северная башня была холодной, пустой и с окнами на кряж. Пусть смотрит на то, что не смог забрать.

Когда наконец наступило утро, Грейнхольм изменился.

Не стал новым. Нет.

Трещины остались. Дымные следы тоже. В южных покоях всё ещё пахло прошлым. В оранжерее Элиана всё ещё ждала освобождения из стекла — но теперь уже не одна, не забытая, не превращённая в удобный портрет. Арен сказал, что знает, как постепенно вывести её отпечаток из Сердца, не разрушив дерево. Ларс сказал, что это займёт месяцы.

Рейнар ответил:

— Значит, месяцы.

И всё.

Не закрыл дверь.

Не спрятал.

Не сказал “потом”.

К полудню в большом зале снова резали хлеб.

Не празднично на этот раз.

Просто потому, что люди были голодны.

Марта поставила передо мной толстый ломоть с маслом и мёдом.

— Ешьте, хозяйка.

Я подняла глаза.

В зале стало тихо.

Не мёртво-тихо.

Ожидающе.

Рейнар сидел рядом. Тави у огня. Асмера в кресле. Нерис чуть поодаль. Сивка с перевязанной рукой, но гордая, как победительница дракона. Горошина на столбе с куском сахара. Орин у двери. Кайр с книгами. Пинна, Бран, Рада, лакеи, стражники, прачки — все.

Хозяйка.

Не по бумаге.

Не вместо.

Не временно.

Я взяла хлеб.

Откусила.

Масло растаяло на языке. Мёд был тёплый. Хлеб — живой.

Очаг вспыхнул золотом.

Грейнхольм принял.

Я посмотрела на Рейнара.

Он не улыбался широко. Не его привычка. Но глаза были мягкими.

— Что? — спросила я.

— Ничего.

— Вы так смотрите, будто опять хотите что-нибудь запретить.

— Нет.

— Точно?

— Думаю, мне запретили запрещать без обсуждения.

— Умный дракон.

— Учусь.

Я улыбнулась.

Он взял мою руку под столом.

Метки на наших запястьях отозвались тихим теплом.

Не приказом.

Не зовом.

Дом больше не тянул.

Дом держал место.

И впервые с тех пор, как я вошла в Грейнхольм в чужом платье и с чужой судьбой на плечах, я почувствовала не страх, не упрямство, не необходимость быть сильной.

Я почувствовала, что могу остаться.

Не потому что должна.

А потому что меня выбрали.

И я выбрала в ответ.