Он наклонился ко мне. В темноте кареты его глаза светились слабым зелёным светом.

— Тогда запомните первое правило Грейнхольма, леди Лиара. Не трогайте то, что осталось от моей первой жены. Не спрашивайте о ней. Не ищите её комнат. Не входите в северное крыло. И если стены начнут с вами говорить — не отвечайте.

Я не сразу нашла голос.

— А если они уже начали?

Карета тронулась.

Рейнар откинулся на сиденье и закрыл глаза.

— Тогда вам стоило отказаться у алтаря.

За окнами темнел северный лес. Где-то далеко, за деревьями, дрожали зелёные огни сторожевых башен. Свадебное платье липло к ногам мокрой тканью. На запястье, там, где Рейнар сжал мою руку, остался тёплый след.

А на стекле, медленно исчезая под струями дождя, всё ещё виднелся отпечаток чужой ладони.

И я вдруг поняла: меня везут не просто в дом мужа.

Меня везут в место, которое умеет помнить мёртвых.

И, возможно, очень не любит живых.

Грейнхольм показался не сразу.

Сначала был лес.

Он стоял по обе стороны дороги чёрной стеной, мокрый, высокий, недружелюбный. Ветки старых елей цепляли крышу кареты, будто пытались задержать нас или, наоборот, предупредить: дальше не надо. Воздух за окнами потемнел раньше времени. Дождь перешёл в мелкую ледяную крупу, и колёса уже не хлюпали в грязи, а скрипели по подмёрзшим камням.

Рейнар молчал.

За последние часы он произнёс всего несколько фраз, и каждая звучала так, будто тишина была для него естественнее человеческой речи.

Я тоже не спешила разговаривать. В карете было слишком тесно для двоих чужих людей, связанных браком, и слишком просторно для мужа и жены. Между нами лежали не только складки моего свадебного платья, но и его мёртвая первая жена, мой сбежавший долг в лице Нерис, старый договор и отпечаток женской ладони, который ещё недавно проступил на стекле.

Я украдкой посмотрела на окно.

След исчез.

Только дождь стекал тонкими кривыми дорожками, будто кто-то снаружи долго плакал и устал.

— Мы скоро приедем? — спросила я, когда молчание стало плотным, как мокрое сукно.

— Да.

Ответ был таким коротким, что на нём можно было порезаться.

Я поправила перчатку на руке. Запястье всё ещё помнило его пальцы. Не болью — теплом. Странным, упрямым, не желавшим уходить.

— В Грейнхольме меня кто-нибудь ждёт?

Рейнар не сразу повернул голову.

— Слуги предупреждены.

— Это не совсем то, о чём я спросила.

— Тогда нет.

Я тихо усмехнулась.

Он заметил.

— Вас это забавляет?

— Нет, милорд. Просто день складывается последовательно. Сначала меня не ждали в собственном свадебном платье, потом не ждали у алтаря, теперь не ждут в доме мужа. Приятно, когда в жизни есть хоть какая-то устойчивость.

В его глазах промелькнуло что-то тёмное. Возможно, раздражение. Возможно, удивление. С Рейнаром вообще было трудно: его лицо редко менялось, но молчание вокруг него постоянно становилось другим.

— В Грейнхольме вам дадут всё необходимое, — произнёс он.

— Мне уже сказали это в карете. Комнаты, слуги, содержание и защита имени.

— Значит, вы слушали.

— У меня не было особого выбора.

— Вы могли плакать, как многие на вашем месте.

— Свадебный платочек остался у матери.

Он посмотрел на меня внимательнее.

Я ожидала холодной насмешки, но её не последовало.

— Ваша сестра поступила жестоко, — сказал он вдруг.

Сердце дрогнуло. Нелепо. Непрошено.

За весь день это была первая фраза, в которой меня не пытались сделать благоразумной, виноватой или удобной.

— Нерис испугалась, — ответила я.

— Это не оправдание.

— Нет. Но объяснение.

— Вы её защищаете?

Я отвернулась к окну.

— Я просто знаю, каково это — жить в доме, где за тебя давно всё решили.

— И всё же вы не сбежали.

— Мне не с кем было.

Тишина после этих слов оказалась неожиданно личной.

Я пожалела, что сказала. Не потому, что это было неправдой, а потому, что правда иногда выглядит слишком жалко, если произнести её не в той комнате. Или не в той карете. Или не тому мужчине.

Рейнар больше ничего не сказал.

Карета свернула, и лес внезапно расступился.

Грейнхольм стоял на чёрной скале.

Я видела большие дома. Видела городские особняки с колоннами, старые усадьбы с фамильными липовыми аллеями, даже королевский летний дворец из белого камня, куда нас однажды пригласили на праздник, потому что отец ещё не успел окончательно разориться.

Но Грейнхольм не был просто домом.