— Какая? — спросил Орин.

— Та, что стояла рядом с кружкой миледи. И вся соль со стола. Быстро!

Сивка метнулась, но Орин перехватил её за локоть.

— Не руками.

Он сам взял платок и собрал со стола маленькую серебряную солонку, несколько щепоток просыпанной соли и осколки моей кружки. Всё положил на чистую тарелку.

Марта понюхала соль.

Помрачнела.

Потом коснулась крупинок кончиком ножа.

Соль вспыхнула зелёным.

Не ярко. Тонко. Ядовито.

— Вот, — сказала Марта.

Рейнар резко повернулся.

— Изумрудная?

— Нет. Хуже. Обычную соль пропитали вытяжкой из изумрудного пепла. Чуть-чуть. На вкус почти не поймёшь, если мёд есть. Для обычного человека — горечь и сон. Для драконьей крови — слабость. А для очажной…

Она посмотрела на меня.

— Для очажной что? — спросил Рейнар.

— Сожрёт связь с домом изнутри, если не вывести.

— Вывести как?

— Молоком, углём, солью наоборот, теплом живого очага и тем, что я сейчас вспомню, если мне никто не будет дышать в ухо!

Рейнар сделал шаг назад.

Даже он.

Марта сорвала с полки сумку с травами, распахнула её и начала вытаскивать мешочки один за другим. Руки у неё были быстрые, но не спокойные. Я видела, как дрожит большой палец.

Значит, всё плохо.

— Сивка, молоко. Не из холодного погреба, а свежее, которое для сливок отставили. Пинна, уголь из малого очага, растолочь. Бран, беги в кладовую, пусть эта пыльная зараза даст серую соль.

Сверху, с балки, тут же возмутился Горошина:

— Пыльная зараза слышит!

— Вот и хорошо! Серую соль тащи!

— Жалко!

— Девка помрёт — я тебя в рассол посажу!

— Иду!

Я закашлялась. Не от яда уже. Почти от смеха.

Рейнар наклонился.

— Не смейтесь.

Получилось шепнуть. С трудом, почти беззвучно:

— Поздно… командуете.

Он застыл.

Потом выдохнул так, будто это хриплое слово вернуло ему часть жизни.

— Спорить с вами в таком состоянии бессмысленно?

Я моргнула.

— Разумеется, — сам ответил он. — Как и в любом другом.

Марта влила мне в рот первую горькую смесь.

Я едва не задохнулась.

— Глотайте, — приказала она.

Я хотела сказать что-нибудь злое. Не смогла. Глотнула.

Внутри всё обожгло. Не теплом — отвратительным травяным холодом. Желудок скрутило, перед глазами вспыхнули зелёные пятна. Рейнар удержал меня за плечи, когда тело выгнулось от спазма.

— Марта!

— Не мешайте! Пусть выходит!

Выходило плохо.

Я кашляла, задыхалась, цеплялась пальцами за рукав Рейнара. Его рука легла мне на затылок, удерживая голову. Слишком тёплая. Слишком живая.

И вдруг через эту боль я почувствовала дом.

Грейнхольм был рядом.

Не стенами. Не полом. Не очагом.

Всем собой.

Он стоял вокруг меня, огромный, старый, испуганный. И тянулся ко мне, как больной зверь тянется мордой к ладони, которая уже однажды не ударила.

— Не сейчас, — прошептала я.

Рейнар наклонился ниже.

— Что?

— Дом… тянет…

Марта выругалась.

— Нельзя! Если он начнёт её держать, яд пойдёт глубже. Милорд, скажите своему дому, чтобы отвалил!

Рейнар посмотрел на неё так, будто даже в этот момент не сразу понял, как именно обращаться к дому с таким поручением.

— Грейнхольм, — сказал он.

Тишина.

Пламя в очаге дрогнуло.

— Отступи.

Ничего.

Дом, как и все в нём, плохо слушался приказов, когда боялся.

Я собрала остатки сил.

— Не отступай, — выдохнула я. — Жди.

Пламя стало ровнее.

Марта глянула на меня страшно.

— Вы сейчас умрёте исключительно из упрямства.

— Не… сегодня.

— Да что вы говорите! А я-то думала спросить у вашего расписания.

Вторая смесь была хуже первой.

С молоком, углём и серой солью, которую Горошина принёс лично и швырнул Марте в руки с видом ограбленного дворянина. Пить это было невозможно. Значит, конечно, пришлось.

К середине пытки я уже не понимала, кто вокруг.

Но слышала голоса.

Сивка молилась и всхлипывала.

Пинна шептала: “Она же хорошая, ну пожалуйста…”

Орин отдавал стражникам тихие приказы.

Даррен говорил что-то о недопустимости обвинений без доказательств.

А Рейнар молчал.

Это молчание держало меня крепче любых рук.

Потом жар спал.

Не сразу.

Сначала из пальцев ушло зелёное свечение. Потом язык стал меньше похож на камень. Потом я смогла вдохнуть глубже, и воздух не разрезал грудь.

— Жить будет, — сказала Марта.

В зале кто-то заплакал.

Сивка, наверное.