— Даррен?

— Возможно.

— Арен?

— Найдём — спросим.

— Кайр?

Рейнар молчал.

Я поняла: он не хочет думать об этом. Не потому, что доверяет полностью. Потому что ещё одно предательство за ночь может оказаться слишком большим даже для дракона.

— Он мог не знать о Тави, — сказала я. — Но доступ к соли…

— Был у него.

— И у вас.

Он посмотрел на меня.

— Вы подозреваете меня?

— Нет. Но если бы расследовала Марта, она сказала бы: “Под подозрением все, пока не испекут приличный пирог”.

— Марта мудра.

— И вооружена.

— Это важнее.

Впервые за весь вечер мы почти улыбнулись одновременно.

Почти.

Потом в конце коридора раздался шум.

Орин шёл к нам быстро. Лицо мрачное.

— Мы осмотрели игровую, — сказал он. — Нашли след.

— Какой? — спросил Рейнар.

— На стене.

Мы вернулись туда, хотя Марта, узнав об этом, едва не прокляла всех троих.

Детское крыло выглядело страшно.

Не разрушено полностью, но обуглено местами, как после болезни. У двери старой игровой валялись обломки рамы. Пол был засыпан песком, солью и чёрной золой. Воздух всё ещё пах зелёным дымом.

Внутри комнаты сгорели занавески, несколько игрушечных полок, ковёр у двери. На полу виднелось место, где сидел Тави: следы маленьких ладоней в саже, царапины от деревянной лошадки, тёмное пятно, где он кашлял в мокрую ткань, найденную, видимо, рядом с кувшином.

— Он умный, — тихо сказал Орин. — Намочил платок. Держался ниже дыма.

— Его учили, — ответил Рейнар глухо.

— Кто?

— Мой брат.

Тишина.

Я посмотрела на стену, к которой нас привёл Орин.

Сначала не поняла.

На обугленной каменной поверхности, там, где зелёное пламя лизнуло штукатурку, проступал силуэт.

Женщина.

В свадебном платье.

Не чёткий портрет. Не лицо. Только очертание: длинный подол, тонкая талия, поднятая рука, будто она закрывала собой ребёнка или указывала на дверь.

Силуэт был светлее чёрной стены.

И в районе груди слабо тлела изумрудная точка.

Рейнар стоял неподвижно.

Я подошла ближе.

— Это Элиана?

Он не ответил.

Орин сказал:

— Похоже на неё.

Я смотрела на поднятую руку силуэта.

Нет.

Не просто поднятую.

Указывающую.

Не на дверь, через которую мы вошли.

На старый детский шкаф в углу комнаты. Обугленный снаружи, но почти целый.

— Откройте шкаф, — сказала я.

Орин шагнул к нему, но Рейнар остановил.

— Я.

Он подошёл, взялся за ручки.

Дверцы открылись с протяжным скрипом.

Внутри лежали старые игрушки, несколько одеял, сломанный барабан, деревянный меч. И маленькая серебряная шкатулка.

Такая чистая, будто огонь её не коснулся.

Рейнар достал её.

На крышке был герб Сорелей.

Белый цветок и тонкий клинок.

Даррен.

Шкатулка была заперта, но замок оказался простым. Орин открыл его ножом.

Внутри лежал детский локон, перевязанный зелёной нитью.

И записка.

Почерк неровный, женский. Чернила местами расплылись, будто писали в спешке или слезах.

Рейнар взял записку.

Я видела, как его пальцы напряглись.

Он прочитал.

Лицо его изменилось так, что у меня похолодело всё внутри.

— Что там? — спросила я.

Он молчал.

Потом передал записку мне.

Всего одна строка.

“Если пламя снова придёт за мальчиком, ищите того, кто кормит его страхом.”

Ниже подпись.

Элиана.

Записку Элианы читали трижды.

Сначала Рейнар.

Потом я.

Потом Орин, потому что у мужчин, которые привыкли носить меч, есть странная вера: если посмотреть на плохую новость суровым взглядом, она станет менее плохой.

Не стала.

“Если пламя снова придёт за мальчиком, ищите того, кто кормит его страхом.”

Почерк был неровный, местами почти сорванный. Но подпись внизу — чёткая. “Элиана.” Так подписываются не в письмах к мужу и не в записках для служанок. Так оставляют свидетельство, если не уверены, что доживут до утра.

Рейнар держал записку осторожно, будто она могла рассыпаться. Хотя рассыпался, кажется, он сам.

Я смотрела на его пальцы. На тонкие следы чешуи, ещё не ушедшие после огня. На обожжённый край рукава. На зелёную прожилку у запястья.

— Она знала, — сказал Орин.

Рейнар не поднял глаз.

— Да.

— О Тави?

— Да.