На третьем: “Тому, кто открыл дверь.”

Рейнар взял своё письмо.

Руки у него не дрожали.

Хуже.

Они были слишком неподвижны.

— Я выйду, — сказала я.

Он поднял глаза.

— Нет.

— Это ваше письмо.

— Останьтесь.

Одно слово.

Не приказ.

Просьба.

Я осталась.

Рейнар развернул бумагу.

Читал молча.

Сначала лицо его не менялось. Потом жёсткость ушла. Потом что-то в нём треснуло так ясно, что я почти услышала.

Он закрыл глаза.

Письмо опустилось в его руке.

Я не спросила, что там.

Нельзя было.

Но он сам сказал. Не мне даже — кладовой, муке, старым ложкам, той женщине, которая уже не могла услышать иначе.

— Она просит прощения, что не поверила мне, когда я молчал ради неё.

Голос был низкий, сорванный.

— И пишет, что я был дураком, потому что молчание никогда не выглядит как любовь. Особенно для женщины, которую всю жизнь учили быть удобной.

Я не выдержала.

Подошла ближе.

Не коснулась. Просто встала рядом.

Рейнар посмотрел на письмо.

— Она говорит, что боялась не моей силы, а моей осторожности. Что я обращался с ней как со стеклом, пока Даррен обращался как с человеком, пусть и лгал.

Он усмехнулся.

Без звука.

— И просит, если когда-нибудь в этот дом придёт женщина, которую Сердце услышит, не закрывать её под предлогом защиты.

Я опустила глаза.

Горошина тихо шмыгнул носом.

Орин отвернулся.

В кладовой пахло тмином, мукой и старой болью, которую наконец достали из ящика.

Рейнар сложил письмо.

Очень осторожно.

— Я должен был услышать это раньше.

— Может быть.

— Вы не будете спорить?

— Нет.

Он посмотрел на меня.

— Почему?

— Потому что иногда вина справедлива. Главное — не делать из неё дом и не переселяться туда навсегда.

Рейнар долго смотрел на меня.

Потом взял второе письмо.

“Если Арен жив.”

— Это нужно читать всем, — сказал Орин.

— Не всем, — ответил Рейнар. — Нам.

Он развернул.

Письмо было коротким.

Рейнар прочитал вслух:

“Арен, если ты жив и если в тебе ещё осталось твоё имя, прости.

Ты пытался остановить меня. Я не слушала.

Если пламя забрало тебя не целиком, держись за то, что помнишь: запах мокрой земли после дождя, белую гортензию у восточной стены, старую песню, которую ты пел, когда обрезал лозы.

Даррен будет говорить, что ты чудовище. Возможно, ты сам ему поверишь.

Не верь.

Чудовищами становятся не те, кого сожгло пламя, а те, кто кормит его чужим страхом.”

Рейнар замолчал.

Я почувствовала, как по коже прошёл холод.

— Он изменён, — сказал Орин.

— Да, — ответил Рейнар.

— Сердцем?

— Больным Сердцем. Пламенем, солью и страхом.

Горошина сжался на краю стола.

— Человек-стекло, — прошептал он.

Мы все повернулись к нему.

— Что? — спросила я.

Горошина спрятался за коробкой, но нос остался виден.

— Горошина видел. После огня. В кладовую приходил. Не ногами. Тенью. Звенел. Плакал стеклом. Просил соль. Горошина не дал.

— Когда?

— Много ночей назад. Потом меньше. Потом совсем ушёл.

— Куда?

— Где делают стекло. Где дом без хлеба.

Стекольный дом у северной дороги.

Рейнар сжал письмо.

— Он там.

— Или был, — сказал Орин.

Я посмотрела на третье письмо.

“Тому, кто открыл дверь.”

Не имя.

Почему не имя?

Рейнар взял его.

Развернул.

И на этот раз побледнел ещё до того, как дочитал первую строку.

— Что? — спросила я.

Он молча положил письмо на стол.

Я увидела подпись внизу раньше текста.

Не Даррен.

Не Кайр.

Не Арен.

“Ларс Виттен.”

Бывший управляющий.

Тот, чьё тело якобы нашли в пожаре.

Тот, кто вёл честные книги.

Тот, кто должен был быть мёртв.

Я прочитала первую строку.

“Ларс, если это письмо найдут, значит, ты всё же не погиб у северного крыла, как они скажут.”

В кладовой стало так тихо, что я услышала, как в банке с сушёной мятой шевельнулся воздух.

Рейнар медленно произнёс:

— Ларс открыл оранжерею.

Орин выругался.

Горошина спрятался полностью.

А я смотрела на письмо и понимала: мёртвых в этой истории становилось всё меньше.

И от этого она делалась только страшнее.

Ларс Виттен был мёртв уже два года.