Я стояла у самого большого стола, закатав рукава. Обожжённая рука была перевязана, пальцы слушались плохо, но Марта разрешила мне только “главное касание”, как она выразилась. Всё тяжёлое делали другие.

— Первый хлеб не мнут злостью, — сказала она. — А вы сегодня на всех злитесь.

— Не на всех.

— На кого не злитесь?

Я подумала.

— На Тави. На Сивку. На Горошину, возможно.

С верхней балки донеслось:

— Слышу.

Марта ткнула пальцем в потолок.

— А ну с балок слезь! В тесто пыль насыплешь!

— Я пыль и есть.

— Вот именно!

Сивка смеялась, прикрывая рот ладонью. Она смеялась чаще с тех пор, как Тави заговорил. Будто одно его слово разрешило всем не ждать беды каждую минуту.

Тави утром действительно попросил есть.

Не сразу. Сначала открыл глаза, закашлялся, увидел Рейнара рядом и хрипло спросил:

— Лиа?

Рейнар, как мне потом рассказала Сивка, на этом слове выглядел одновременно счастливым, раненым и смертельно ревнивым к человеку с ожогом на ладони.

Меня к Тави пустили после отвара, мази и обещания Марте не падать.

Он лежал в тёплой комнате у кухни, укрытый до подбородка, бледный, с подпаленной прядью у виска и деревянной лошадкой на подушке. Когда я вошла, он повернул голову.

— Лиа, — сказал он снова.

Я села рядом так, будто это обычное дело, хотя внутри у меня всё сжалось.

— Я слышала, ты решил начать говорить с моего имени. Хороший выбор, но Марта обидится.

Он посмотрел в сторону кухни.

— Марта… страшная.

— Очень. Поэтому ешь всё, что даст.

Его губы дрогнули.

— Дядя… плакал?

Я замерла.

За моей спиной Рейнар, стоявший у окна, стал каменным.

Я не посмотрела на него.

— Почти, — сказала я честно. — Но он дракон. У них это называется “грозно молчал”.

Тави задумался.

— Он… боялся.

— Да.

— Из-за меня.

— За тебя.

Мальчик долго смотрел на лошадку.

— Я не хотел идти.

Рейнар шагнул к кровати.

— Кто тебя позвал?

Тави зажмурился.

Я подняла руку, останавливая Рейнара. К моему удивлению, он остановился.

— Не сейчас, — сказала я.

Мальчик открыл глаза.

— Песня, — прошептал он. — Как мама пела. Но не мама. Из окна.

Я почувствовала, как холод проходит от затылка к спине.

— Ты пошёл на песню?

Он кивнул.

Рейнар закрыл глаза.

Ловушка была ещё хуже, чем мы думали.

Не просто соль. Не просто огонь.

Чужой голос матери.

— Сегодня будет настоящий хлеб, — сказала я Тави, потому что иногда нельзя сразу вытаскивать из ребёнка нож, сначала надо дать ему руку. — И настоящий праздник. Ты сможешь прийти, если Марта разрешит.

— Марта разрешит?

Из кухни донеслось:

— Марта всё слышит! Марта подумает!

Тави почти улыбнулся.

Теперь, стоя за кухонным столом, я вспоминала его слабую улыбку и вкладывала её в тесто.

Марта принесла старую деревянную миску.

— Эту.

Миска была тёмная, гладкая от времени. На краю вырезаны маленькие листья.

— Чья?

— Леди Майры. Потом её дочери. Потом хозяйки до Элианы. Элиана ни разу ею не пользовалась.

— Почему?

Марта пожала плечами.

— Сказала, слишком простая.

Но в голосе не было осуждения. Только грусть.

Я провела пальцами по краю миски.

Дерево было тёплым.

— Она боялась, — сказала я.

Марта посмотрела на меня.

— Элиана?

— Да.

Кухарка помолчала.

— Боялась. И мы ей не помогли.

Никто не ответил.

Даже шум кухни на миг стал тише.

Потом Марта резко хлопнула ладонями:

— Ну что встали как на поминках? Муку сюда! Опару не ждать до старости!

Мы начали.

Вода была тёплая, но не горячая. Дрожжи — живые. Мука — та самая, спрятанная Горошиной, лёгкая, с ореховым запахом. Соль — обычная, чистая. Немного мёда. Немного масла. И крошка вчерашнего хлеба, спасённого из пожара, — как память, что огонь не всё забирает.

Я опустила руку в миску.

Перевязанная ладонь заныла, но боль была терпимой.

Марта встала рядом.

— Не давите. Слушайте.

— Я знаю.

— Знаете она. Все вы знаете, пока тесто не обидится.

— Тесто обижается?

— Всё обижается, если его мять без уважения.

Я улыбнулась.

И стала месить.

Сначала тесто было липким, непослушным, тяжёлым. Оно цеплялось за пальцы, тянулось, будто не хотело становиться единым. Я не торопилась. Складывала, поворачивала, мягко нажимала. Сивка подсыпала муку. Марта следила. Горошина где-то сверху бурчал, что “слишком много” и “теперь мало”.

Постепенно тесто ожило.

Под ладонями появилось дыхание.