Это было так странно, что я насторожилась.

— Что вы сказали?

— Праздник первого хлеба. Вы знаете обряд?

Она смотрела на меня так, будто я достала из кармана не предложение, а кость её матери.

— Знаю.

— Поможете?

— Нет.

Ответ ударил неожиданно.

— Почему?

Марта резко отвернулась к обугленной стене.

— Потому что это не игрушки, миледи. Не красивый обычай для поднятия настроения. Первый хлеб зовёт дом к столу. Всех. Живых, мёртвых, забытых, обиженных. Если дом болен, праздник может поднять больше, чем вам понравится.

— Уже поднялось.

— Не всё.

Рейнар тихо сказал:

— Марта права.

Я перевела взгляд на него.

Он продолжил:

— Первый хлеб — не просто еда. Это признание хозяйки.

Слово повисло в комнате.

Хозяйки.

Я почувствовала, как у меня похолодели пальцы.

— Признание кем?

— Домом. Людьми. Очагами. Родом.

— Но я…

— Вторая жена без закреплённого статуса, — сухо закончила Марта. — Да, спасибо господину Норну за бумажную пакость. Вот поэтому и опасно.

— Если праздник примут? — спросил Орин.

Марта посмотрела на него.

— Тогда Грейнхольм назовёт её хозяйкой громче, чем все ваши печати. И тем, кто считал её временной, это очень не понравится.

Даррен.

Кайр.

Возможно, ещё кто-то, чьего имени мы не знали.

Я медленно вдохнула.

— А если не примут?

— Хлеб не поднимется, — сказала Марта. — Очаг погаснет. Дом покажет, что женщина не его. После такого лучше собирать сундуки.

Рейнар резко сказал:

— Нет.

Все посмотрели на него.

Он стоял у обгоревшей стены, с запиской Элианы в руке, и выглядел так, будто сам удивился собственному голосу.

— Нет, — повторил он уже тише. — Мы не будем ставить Лиару под удар ради обряда.

Лиару.

Не леди Лиару.

Не жену.

Меня.

Это было бы почти приятно, если бы не злило.

— Вы уже поставили меня под удар, когда женились, — сказала я.

Он вскинул глаза.

— Я?

— Да. И мой род. И договор. И тот, кто подменил счета. И тот, кто поджёг детское крыло. И я сама, когда вошла в оранжерею. Мы все очень заняты тем, что ставим меня под удар. Давайте хотя бы сделаем это с пользой.

Марта тихо выругалась себе под нос.

Орин сказал:

— В этом есть смысл.

Рейнар не посмотрел на него.

— Не помогает, капитан.

— Я знаю.

Я подошла ближе к Рейнару.

Пламя от ближайшей лампы отразилось в его глазах. Не злое. Тревожное.

— Тави сказал моё имя, — сказала я тихо. — Не потому что я особенная. Потому что в момент огня он услышал не приказ, не страх, не тишину. Песню. Хлеб. Дом. Ему нужно проснуться в этом. Нам всем нужно.

Он долго молчал.

— Вы не понимаете, что просите.

— Понимаю. Я прошу дать дому повод жить.

Марта шумно выдохнула.

— Завтра до рассвета надо ставить тесто.

Я повернулась к ней.

— Значит, поможете?

— Нет, — буркнула она. — Я буду командовать. Помогать будете вы.

Утро началось с муки.

Её принесли из кладовой ещё до рассвета. Не из тех мешков, что стояли ближе, а из дальних, которые Горошина, как оказалось, прятал “от глупых рук”. Пыльный дух явился сам, сидя верхом на мешке с таким видом, будто лично выиграл войну за урожай.

— Эта, — заявил он.

Марта поставила руки в бока.

— Я эту муку берегла на зимние пироги.

— Праздник, — сказал Горошина. — Не жадничать.

— Ах ты пыльная кочка…

— Не хозяйка, — сказал он мне, не глядя. — Но хлебу можно.

— Благодарю, кажется.

— Не благодари. Мука хорошая, ты можешь испортить.

После чего он исчез между мешками, оставив после себя след из пыли и чувство, что меня только что благословили самым неласковым способом.

На кухне кипела работа.

Не суета — именно работа. Та особая, плотная, почти музыкальная, когда каждый знает своё место, но всё равно ругается для порядка. Марта командовала как полководец: Бран носил дрова, Пинна перебирала ягоды, Сивка чистила яблоки, две старшие горничные, вчера страдавшие спиной и жаром, сегодня вдруг выздоровели и терли столы с таким усердием, будто надеялись стереть собственную трусость.

Марта заметила и не упустила.

— Рада, ты так трёшь лавку, будто вчера не пряталась от новой леди под одеялом.

Рада покраснела.

— Я не пряталась.

— Ага. Одеяло само на тебя напало.

Кухня прыснула смехом.