Огонь. Мужской крик. Детские руки, прижимающие лошадку к груди. Дым, такой густой, что не видно пола. Кто-то поднимает мальчика на руки. Лошадка падает. Пламя лижет бок.

Я моргнула.

Тави смотрел на меня.

Он понял, что я что-то увидела.

— Она была с тобой при пожаре, — сказала я тихо.

Он не кивнул.

Не покачал головой.

Просто стоял, сжав кулаки.

— Хорошо, — продолжила я. — Тогда ожог трогать не будем. Это её шрам. Шрамы не всегда надо прятать.

Мальчик медленно разжал пальцы.

Я нашла тонкую деревянную щепку, клейкую смолу из шкатулки, льняную нитку и каплю очажного тепла. Огонь в камине горел внимательно. Почти ревниво.

— Поможешь? — спросила я Тави.

Он насторожился.

— Подержи вот здесь.

Он подошёл.

Наши руки оказались рядом. Его пальцы были холодными.

Я не стала говорить “не бойся”. Это глупая фраза. Если человек боится, приказ не поможет.

— Смола липкая, — предупредила я. — Если испачкаешься, Сивка потом будет ругаться, но не страшно. Она ругается быстро и без злобы.

Уголок его губ дрогнул.

Почти улыбка.

Мы чинили лошадку молча.

Я обмотала разлом нитью, вплела в неё немного тепла очага, чуть-чуть соли для крепости и одну крошку хлеба — не для магии, а потому что живым вещам нужна память о доме. Тави держал игрушку старательно, даже не моргал.

Когда ножка встала на место, я поставила лошадку на стол.

— Ну?

Она стояла.

Кривовато, но уверенно.

Я слегка толкнула её пальцем. Лошадка качнулась, не упала.

Тави смотрел на неё так, будто я вернула ему не игрушку, а кусок мира до пожара.

— Ещё не всё, — сказала я.

Я перевернула лошадку, чтобы проверить крепление снизу.

И замерла.

На обратной стороне, под брюхом, где дерево почернело от старого огня, проступали выжженные буквы.

Раньше их скрывала копоть. Теперь, когда я провела по дереву теплом, надпись проявилась тонко, неровно, будто её выводили в спешке раскалённой иглой.

“Она не умерла в огне.”

У меня похолодели руки.

Тави резко потянулся к игрушке, но остановился, не решаясь вырвать её.

— Ты знал? — прошептала я.

Он смотрел на надпись.

Глаза огромные. Лицо белое.

Молчание вокруг нас стало густым.

За открытой дверью коридор вдруг показался слишком тёмным.

— Тави, — сказала я очень тихо. — Кто это написал?

Мальчик не ответил.

Но по его щеке скатилась одна слеза.

Он быстро, зло стёр её рукавом, схватил лошадку и прижал к груди. Потом попятился к двери.

— Подожди. Я не скажу никому, если ты не хочешь.

Он остановился.

— Но мне нужно понять. Это про Элиану?

Тави зажмурился.

В стене рядом с камином что-то тихо треснуло.

Не как дрова.

Как старое стекло.

Мальчик открыл глаза, посмотрел мимо меня — туда, где над камином плясало зелёное пламя, — и впервые за всё время разомкнул губы.

Звука почти не было.

Только воздух.

Но я всё равно разобрала одно слово:

— Видел.

И тут в коридоре за его спиной раздались шаги.

Тяжёлые.

Быстрые.

Знакомые.

Тави вздрогнул так, будто его ударили. Лошадка выпала из его рук и стукнулась о пол.

На пороге появился Рейнар.

Он посмотрел сначала на мальчика. Потом на меня. Потом на деревянную лошадку у моих ног.

И на выжженные снизу слова, которые теперь были видны даже при слабом свете камина.

Лицо Изумрудного дракона стало страшно спокойным.

— Лиара, — сказал он, и впервые моё имя прозвучало не как обращение.

А как предупреждение.

Рейнар стоял в дверях, и в комнате сразу стало меньше воздуха.

Тави не заплакал. Не спрятался за меня. Не бросился к дяде. Он просто застыл, прижимая руки к груди так крепко, будто деревянная лошадка всё ещё была там, а не лежала на полу у моих ног выжженной правдой вверх.

“Она не умерла в огне.”

Четыре слова.

Всего четыре.

А в Грейнхольме, кажется, хватило бы и одного, чтобы рухнула стена, которую здесь два года подпирали молчанием.

Рейнар не сразу вошёл. Его взгляд был прикован к игрушке. К неровным буквам на обугленном дереве. К детской вещи, которая хранила тайну лучше взрослых.

— Тави, — произнёс он.

Мальчик вздрогнул.

Не от громкости. Рейнар говорил тихо. Но в его голосе было то, что дети слышат лучше всех: попытка удержать себя в руках.