Перед самой столовой я остановилась.

На стене висел портрет.

Не древний. Новый.

Женщина в бело-зелёном платье стояла на фоне оранжереи. Светлые волосы убраны в сложную причёску, тонкая шея, прекрасные руки, лицо нежное и печальное. Красивая так, что рядом с ней любая живая женщина показалась бы слишком настоящей: с усталостью под глазами, с растрёпанными волосами после дороги, с грязью на подоле.

Элиана Сорель.

Первая жена.

Я поняла это сразу.

Она смотрела не на художника. Не на зрителя. Чуть в сторону. Так, будто ждала, что кто-то войдёт в комнату и спасёт её от необходимости быть идеальной.

— Леди? — напомнил лакей.

— Иду.

В столовой было тепло.

Настоящее тепло, не то упрямое зелёное мерцание в моём камине. Длинный стол накрыли на несколько персон, хотя ужинали всего пятеро: Рейнар, я, пожилая женщина с серебряной тростью, управляющий Кайр Норн и мужчина в дорожном сером камзоле, которого мне представили как капитана стражи, Орина Хейла.

Рейнар сидел во главе стола.

Я вошла, и разговоры стихли.

Не то чтобы они были громкими до этого. В Грейнхольме вообще, кажется, не любили громких звуков. Но тишина стала особенной. Ожидающей.

Рейнар поднялся.

За ним поднялись остальные.

Жест был правильный. Вежливый.

И снова пустой.

— Леди Лиара, — сказал он. — Позвольте представить: леди Асмера Вейр, моя бабка.

Слепая драконица повернула ко мне лицо. Глаза её были молочно-белыми, но я всё равно почувствовала взгляд.

— Подойди, девочка.

Рейнар едва заметно напрягся.

Я подошла.

Асмера протянула руку. Тонкую, сухую, в кольцах. Я вложила в неё пальцы.

Она не сжала их. Просто коснулась.

— Тёплая, — сказала она.

В столовой стало как-то совсем тихо.

— Простите? — спросила я.

— Руки тёплые. И сердце злое.

Я не удержалась.

— Мне говорили, для первого дня замужества это нормально.

Капитан стражи кашлянул в кулак. Кайр Норн посмотрел в тарелку. Рейнар — на меня.

Асмера улыбнулась.

Не мягко. Скорее хищно.

— Останься злой. Покорные здесь долго не живут.

— Бабушка, — холодно произнёс Рейнар.

— Что? Я сказала правду. Ты отвык.

Он не ответил.

Меня посадили по правую руку от Рейнара. Место хозяйки, если верить всем книгам о приличиях. Но стул казался слишком высоким, приборы слишком блестящими, а пространство между мной и мужем — слишком тщательно отмеренным.

Подали суп.

Серебряная ложка в моей руке тут же потемнела.

Я заметила это не сразу. Только когда за столом замолчали окончательно.

Чёрное пятно расползлось от черенка к чашечке ложки, как чернила по воде.

— Интересно, — сказала Асмера.

— Приборы старые, — сухо произнёс Кайр.

— Старое серебро не чернеет от руки живой женщины, — возразила она.

Рейнар протянул руку.

— Дайте.

Я вложила ложку ему в ладонь. На его коже серебро медленно посветлело.

— Уберите этот прибор, — приказал он.

Лакей метнулся ко мне с новой ложкой.

Я взяла её.

Она тоже потемнела.

На этот раз быстрее.

Капитан Орин тихо выругался себе под нос.

— Милорд? — спросил Кайр.

Рейнар смотрел на ложку.

Потом на меня.

— Вы делали что-то с очагом в своих комнатах?

— Поздоровалась.

— Что значит — поздоровалась?

— Положила крошку пирожка.

Слева кто-то подавился. Кажется, капитан.

Асмера негромко рассмеялась.

— Дом взял?

— Да.

— Значит, не совсем дурак.

— Бабушка, — снова сказал Рейнар.

— Не рычи на меня, мальчик. Я слышала, как ты падал с лестницы в семь лет и плакал в кладовой.

Теперь уже я едва не подавилась.

Рейнар медленно повернул к ней голову.

— Это семейная тайна.

— В этом доме слишком много семейных тайн. Одной меньше — всем легче.

Капитан Орин с мужеством человека, который много раз был на грани смерти, уткнулся в бокал.

Я решила, что мне нравится леди Асмера.

Суп оказался неплохим, но недосоленным. Хлеб был плотный, почти тяжёлый. Масло имело слабую горечь. Мясо приготовили умело, однако соус к нему расслоился. Для обычного человека это были мелочи. Для меня — симптомы.

Грейнхольм не просто болел.

Его хозяйство распадалось изнутри, и никто, кажется, уже не помнил, как должно быть иначе.

— Вам не нравится еда? — спросил Рейнар.

Я подняла глаза.

— С чего вы взяли?

— Вы смотрите на хлеб так, будто он оскорбил ваш род.

— Хлеб ни в чём не виноват. Его плохо замесили, плохо оставили и слишком рано поставили в печь.