Я могла бы сказать, что он не имеет права просить. Что не я брала деньги у драконьего рода. Не я обещала Нерис в жёны мужчине, которого она видела один раз в жизни и после этого три дня рыдала в подушку. Не я закрывала глаза на то, как сестра бледнела при каждом упоминании северного замка.

Но слова застряли.

Потому что, как бы я ни злилась, я знала: если брак сорвётся, дом Ортенов рухнет окончательно. Отец лишится земли. Мать — последних украшений. Селию отправят к дальним родственникам, где её мигрени быстро сочтут капризами. Эвелин придётся искать место компаньонки при какой-нибудь сварливой старухе. Нерис… Нерис, скорее всего, уже мчалась на юг, уверенная, что любовь важнее последствий.

А последствия, как обычно, оставались мне.

— Хорошо, — сказала я.

Мать всхлипнула с облегчением.

И именно этот звук оказался больнее всего.

Не её слёзы. Не страх. Не утренний холод в комнате. А облегчение.

Будто меня уже сняли с полки, завернули в бумагу и отдали кредитору.

Отец подошёл ближе. На мгновение мне показалось, что он обнимет меня. Но он лишь поправил жемчужную булавку у моего плеча.

— Ты сильная девочка.

Я не ответила.

Сильными у нас называли тех, кого можно было не жалеть.

Внизу пахло воском, мокрой шерстью и чужими духами. Слуги двигались по дому тихо, почти виновато. Никто не поздравлял меня. Даже старый дворецкий Мартин, который знал меня с младенчества, только поклонился и не сумел поднять глаз.

У входа ждала закрытая карета с гербом Ортенов на дверце. Герб давно нуждался в новой краске: серебряная ветвь на синем поле облупилась, и теперь казалось, будто дерево не цветёт, а осыпается.

Я остановилась на пороге.

Ветер ударил в лицо сырым ноябрьским холодом. Где-то за голыми липами кричали вороны. Небо висело низко, серое, как плохо выстиранная простыня.

— Лиара, — тихо сказала мать за спиной. — Не заставляй всех ждать.

Всех.

Конечно.

Я спустилась по ступеням.

У самой кареты меня нагнал тонкий голосок:

— Лиа!

Селия выбежала из дома в одной шали, бледная, растрёпанная, с красным носом. Ей было шестнадцать, но из-за вечной хрупкости она казалась младше. В руках она держала маленький свёрток.

— Ты простудишься, — сказала я.

— Возьми. Пожалуйста.

Она сунула мне свёрток в ладони. Тёплый. Завёрнутый в салфетку.

Я развернула край и увидела пирожок с яблоками. Кривоватый, подрумяненный с одного бока сильнее, чем с другого.

— Я сама испекла, — быстро сказала Селия. — Ну… почти сама. Марта помогала. Я подумала, вдруг там… вдруг тебе не дадут поесть.

Горло сжалось так резко, что я едва не рассмеялась и не расплакалась одновременно.

Вот она, моя свадебная роскошь. Не жемчуга. Не благословение. Не счастливые слёзы.

Кривой яблочный пирожок от младшей сестры, которая единственная подумала, что я могу проголодаться.

Я прижала свёрток к груди.

— Спасибо.

Селия шагнула ближе и вдруг крепко обняла меня. Неуклюже, сильно, отчаянно.

— Нерис дура, — прошептала она мне в плечо. — А они все ещё хуже.

— Тише, — сказала я, но впервые за утро улыбнулась по-настоящему.

— Я серьёзно.

— Знаю.

— Ты напишешь?

Я посмотрела на карету, на отца, на мать в дверях, на мокрые каменные ступени.

— Если мне позволят.

— А если не позволят?

Я наклонилась к её уху.

— Тогда я найду кухню, договорюсь с поварихой и отправлю письмо с мешком муки.

Селия фыркнула сквозь слёзы.

— Ты ненормальная.

— Это в нашем доме называется благоразумная.

Она отступила. Я села в карету. Дверца захлопнулась.

И только когда дом тронулся с места, я позволила себе развернуть пирожок и откусить маленький кусочек.

Яблоки оказались кислыми. Тесто — чуть тяжёлым.

Но это было первое за весь день, что принадлежало мне.

Дорога к храму заняла меньше четверти часа, хотя мне показалось, что мы ехали целую жизнь. Колёса стучали по булыжнику. Мать сидела напротив, сложив руки на коленях. Отец смотрел в окно. Никто не говорил.

Я доела пирожок до последней крошки и спрятала салфетку в рукав.

В храме было холодно.

Не торжественно-холодно, как бывает в больших залах с мраморными колоннами, а по-настоящему зябко. От каменного пола тянуло сыростью, свечи у алтаря дрожали, и белые цветы в высоких вазах выглядели так, словно их принесли не на свадьбу, а на поминки.

Гостей было мало.

С нашей стороны — несколько родственников, которым любопытство оказалось сильнее приличий. Со стороны жениха — трое мужчин в тёмных северных плащах и пожилая женщина с серебряной тростью. Она сидела прямо, почти неподвижно, и хотя её глаза были закрыты, я сразу поняла: она видит больше остальных.

А потом я увидела его.

Рейнар Вейр-Арденн стоял у алтаря.