Рейнар медленно выпрямился.

— Что ж, — сказал он. — Тогда продолжим.

Отец закрыл глаза.

Не знаю, молился ли он. Возможно, просто пытался не упасть.

Церемония прошла быстро.

Я почти не запомнила слов. Помню только холод его руки, когда Рейнар взял мою ладонь. Кожа у него была тёплой, но тепло это не грело. Скорее предупреждало: не подходи ближе, обожжёшься.

Когда священнослужитель связал наши запястья зелёной лентой, ткань вдруг дрогнула. По ней пробежала тонкая искра. Цвет свечей на миг стал изумрудным.

Кто-то испуганно выдохнул.

Рейнар посмотрел на ленту так, будто она его оскорбила.

Я — так, будто она меня предала.

— Кровь принята, — торжественно произнёс священнослужитель, хотя голос у него заметно дрожал. — Договор подтверждён.

Вот и всё.

Я стала женой Изумрудного дракона.

Второй.

Ненужной.

После церемонии не было ни праздника, ни поздравлений. Родственники подходили ко мне с такими лицами, будто я пережила тяжёлую болезнь, но исход пока неясен. Мать поцеловала меня в щёку, оставив запах пудры и слёз. Отец крепко сжал мои пальцы.

— Ты спасла нас, — прошептал он.

Я хотела спросить, кто теперь спасёт меня.

Но не спросила.

Рейнар ждал у выхода. Его северные люди уже вынесли мои сундуки. Все два. В первом лежали платья, перешитые из старых нарядов Нерис. Во втором — бельё, несколько книг, шкатулка с травами, игольница, серебряная ложка бабушки и салфетка из-под Селиина пирожка, которую я зачем-то не выбросила.

— Попрощайтесь, — сказал Рейнар. — Дорога займёт два дня. Мы выезжаем сейчас.

Мать снова заплакала.

Селии в храме не было. Её, конечно, не пустили — слишком слабая, слишком впечатлительная. Я порадовалась. Пусть лучше запомнит меня у кареты с пирожком, а не здесь, рядом с мужчиной, который выглядел так, словно уже пожалел, что не расторг договор.

Когда я вышла на ступени храма, начался дождь.

Мелкий, колючий, почти ледяной.

Карета Рейнара была не похожа на нашу. Чёрная, тяжёлая, с гербом в виде дракона, свернувшегося вокруг изумрудного камня. Лошади тоже были северные — крупные, тёмные, с густыми гривами. Одна косила на меня умным недобрым глазом.

Рейнар открыл дверцу.

Жест был безупречный. Почти вежливый.

И совершенно пустой.

Я подняла подол платья, чтобы не испачкать его в грязи, но ткань всё равно зацепилась за ступеньку. На миг я потеряла равновесие.

Рейнар подхватил меня за локоть.

Крепко. Быстро.

Его пальцы обожгли даже через рукав.

— Осторожнее, леди Лиара.

— Боюсь, с сегодняшнего дня это бесполезный совет.

Он отпустил меня не сразу.

Наши взгляды встретились слишком близко. Я увидела в его глазах не только холод. Там была усталость. Глубокая, тёмная, старая. Такая не появляется за одну ночь.

Потом он отступил.

— В карету.

Я села.

Он устроился напротив.

Дверца закрылась.

И мой прежний дом, прежняя жизнь, прежняя я остались по другую сторону мокрого стекла.

Некоторое время мы ехали молча.

Дождь стучал по крыше. Колёса хлюпали в грязи. Свадебное платье занимало слишком много места, и мне приходилось держать складки на коленях. Рейнар смотрел в окно. Я — на его руки.

Красивые руки. Сильные. Без колец, кроме одного — тёмного, почти чёрного, с тонкой изумрудной прожилкой. Не обручального. Старого.

Наверное, фамильного.

Наверное, первое кольцо он уже однажды надевал другой женщине.

— Вы можете спросить, — сказал он внезапно.

Я подняла глаза.

— О чём?

— О первой жене. Обычно всем интересно.

— А вы обычно отвечаете?

— Нет.

— Тогда зачем мне спрашивать?

Он повернул голову. В уголке его рта снова мелькнула та странная тень почти-улыбки.

— Вы не похожи на сестру.

— Вы её знали?

— Видел один раз.

— И всё же собирались жениться.

— Договор не требовал чувств.

— Удобно.

— Очень.

Я отвернулась к окну. За стеклом город быстро редел, уступая место мокрым полям и чёрным полосам леса.

— Значит, от меня вы тоже чувств не требуете? — спросила я.

— Не требую и не предлагаю.

Вот так.

Без злобы. Без смущения.

Как пункт в брачном соглашении.

Мне следовало бы обрадоваться. Многие женщины оказались бы счастливы услышать, что муж-дракон не собирается требовать любви, нежности и супружеского тепла. Особенно если этот муж смотрит так, будто любое прикосновение к нему может закончиться пожаром.

Но почему-то внутри стало пусто.

Не больно даже.

Просто пусто.

— Понятно, — сказала я.