Возле палатки генерала царило странное оживление. Входили и выходили офицеры.

Я привыкла, что в нашем обозе было всего двое офицеров. Один из них был довольно нелюдимый, никогда не подходил ко мне ближе чем на несколько метров. А вот с капитаном Регушем я довольно часто общалась.

Сейчас же не меньше десяти человек с разными знаками отличия, в которых я не разбиралась, толпились возле генеральской палатки.

Когда до палатки оставалось несколько шагов, Толос замялся и, сложив руки на груди, просительно произнёс:

— Госпожа целительница, пожалуйста, пусть я один войду, вы тут где-нибудь побудете. — Потом обернулся, посмотрел, что вокруг полно мужчин в разной форме, и добавил: — Не волнуйтесь, вам никто ничего не сделает. Вы же не боитесь?

Я улыбнулась:

— Толос, я же целительница, мне не страшно. Иди спокойно.

Толос мне благодарно улыбнулся и быстрым шагом поспешил к палатке.

Но останавливаться я не собиралась и пошла в том же направлении.

Толос зашёл в палатку, я же остановилась поблизости, осмотрелась: все были чем-то заняты, и создавалось впечатление, что меня никто не замечал.

И вдруг я услышала голоса, доносившиеся из палатки.

Я попробовала применить небольшое заклинание, усиливающее слух, оно было терапевтическим и, собственно говоря, использовалось для того, чтобы расслышать биение сердца, или пульсацию, или дыхание, когда его почти не слышно.

— Когда это началось? — прозвучал голос генерала.

— Примерно три семиры назад, — ответил ему другой голос.

«Семира» в этом мире означало семь дней, потому что понятия «неделя» как такового не существовало. Было понятие «септира», или простонародное «семира».

То, что сейчас звучало от того, кто докладывал генералу, я для себя отложила в уме: первые заболевшие появились примерно три недели назад.

Приготовилась слушать дальше.

— Сначала заболевших было мало, — сказал тот же человек. — И мы не придали этому значения, но примерно неделю назад...

— Вы не придали этому значения? — перебил мужчину генерал.

— Генерал Лаэрт. — Мужчина не боялся возражать генералу, и мне это понравилось. — Мы сразу изолировали тех, у кого были симптомы.

«Мужчина явно целитель, потому что сыпет терминами как из рога изобилия, — подумала я. — Вероятно, здесь, в армии, не просто какие-то знахари, а настоящие целители».

— Скажи, Руфин, вы пробовали лечить солдат? — спросил генерал.

— Да, конечно. Мы сразу же попытались воздействовать на очаги воспаления.

— И как? — спросил генерал.

— Сразу появилось улучшение. Именно поэтому, господин генерал, мы не волновались. Мы поняли, что мы сможем это контролировать.

— Ну, судя по тому, что я слышу сейчас, — сказал генерал, — у вас ничего не вышло.

В разговор вмешался третий голос:

— У нас всё вышло, господин генерал, но через несколько дней появились новые заболевшие. Потом ещё. И потом... Я запретил лечить, потому что у нас всего два целителя, и в какой-то момент оба вышли на уровень выгорания, а болезнь продолжала и продолжала появляться.

Я стояла возле палатки и слушала. И что-то мне это напомнило; такое впечатление, что где‑то у них был источник заражения, и именно он не давал справиться с болезнью.

И я решительно прошла в палатку.

В палатке был установлен круглый стол; похоже, это была не спальная палатка, а штабная. За столом стояли незнакомые мне офицеры, и двоих из них я сразу определила как целителей.

Все, включая генерала, с удивлением уставились на меня.

— Кто вам позволил сюда прийти, госпожа целительница? — нахмурившись, спросил генерал.

Взгляды стоявших в палатке мужчин сразу же стали заинтересованными, а я подумала: «Вот ты просчитался, дорогой мой Лаэрт. Пока ты не сказал, что я целительница, никто этого и не знал, потому что мою ауру они разглядеть не могли».

Сейчас, глядя на целителей, которых я до этого ещё не видела, я поняла, в чём разница между мной и ими. Они были целителями, а я — нет…