Алекс опустился рядом, не сказал ничего. Не начал объяснять, что все будет хорошо, и за это я была ему благодарна, потому что если бы он сейчас сказал, что все будет хорошо, я бы, пожалуй, его ударила. А он просто сел рядом.
Я всхлипнула, потом еще раз, а потом уже перестала считать, потому что стало не до счета. Горячие, злые слезы градом катились по моим щекам. Я никак не могла на это повлиять, мне до одури не хотелось казаться слабой перед Морозовым, но я продолжала рыдать.
Алекс положил руку мне на плечо. Осторожно, будто не был уверен, можно ли. Убедившись, что я не отстранилась, придвинулся чуть ближе, приобняв меня и прижав к себе. Его горячее дыхание обжигало макушку, а он, не обращая внимание на разбушевавшийся за окном ветер, шептал:
- Ты имеешь право на слезы, Лиз. Не держи в себе, пожалуйста. Такое лучше отгоревать...
Я не ответила. Просто сидела и дышала как получалось, неровно, с паузами, как человек, который долго бежал и только теперь остановился.
Алекс не говорил, что достаточно слез, что надо взять себя в руки, что утро вечера мудренее. Сидел рядом и молчал, осторожно прижимая меня к себе и изредка поглаживая по голове, как гладят маленьких детей, когда пытаются успокоить.
Постепенно дрожь унялась, дыхание стало ровнее. Слезы кончились сами собой, кажется, просто иссякли. Я откинула голову к стене и закрыла глаза.
- Прости, - прошептала я.
- За что?
- За это, - я неопределенно повела рукой.
- Не за что извиняться, Лиз.
Свеча на столе догорала: огонек стал маленьким, почти прозрачным. В печи тихо потрескивали угли. За окном была глубокая и темная деревенская ночь, тихая, если не считать далекой совы где-то в полях.
Алекс сидел рядом и смотрел на огонек, а я смотрела на него. На его красивое лицо, по которому плясали отблески крохотного пламени, на то, как он сидит, не пытаясь казаться кем-то, кем не является. На бывшего врага, который остался рядом, когда мог уйти на лавку и притвориться спящим.
- Морозов, - позвала я.
- Мм?
- Зачем ты это делаешь?
Он повернул голову. Посмотрел на меня, серьезно, без привычной усмешки.
- Что именно?
- Возишься со мной, помогаешь. Я тебе никто, ты мой соперник по скачкам и головная боль по всем остальным вопросам. Мы друг друга терпеть не можем. Зачем ты остаешься?
Некоторое время он задумчиво молчал.
- Не знаю, - с улыбкой отозвался он. - Было бы проще уйти. Наверное, надо было уйти ещё в лесу.
- Надо было, - согласилась я.
- Не ушел.
- Не ушел, - повторила я.
Мы смотрели друг на друга. Огонек свечи дрогнул, и по стенам поползли дрожащие тени. Алекс осторожно коснулся моего лица тыльной стороной ладони, почти невесомо, и я не отстранилась.
А потом он медленно наклонился ко мне, замер на мгновение, будто спрашивая, оттолкну или нет. Не оттолкнула, не хотела. Только смотрела в его ясные глаза, а внутри все дрожало от волнения. Его губы были теплыми, и он пах деревом и дымом, и я подумала мельком, что это, пожалуй, самый странный момент в самом странном дне самой странной недели в моей жизни.
Алекс отстранился первым. Если бы не полумрак, я готова была поспорить, что он выглядел смущенным.
- Это... - хрипло начал он. - Я не собирался...
- Я заметила...
- И?
Я посмотрела на него. На серьезное лицо без обычной насмешки, на огонек, отражавшийся в потемневших глазах.
- Просто заметила.
Свеча на столе мигнула и погасла. В комнате стало темно, единственным источником света был красноватый отблеск углей из печи.
Алекс не двигался. Я тоже не решалась пошевелиться.
- Ложись спать, Лиз, - сказал он наконец, тихо, почти неслышно.
- Ты тоже.
- Лягу.
Я нашла в темноте его руку, не нарочно, просто они оказались рядом, и он не убрал свою. Так мы и сидели еще немного, пока угли в печи не потемнели, пока не остались только темнота и тишина.