— Это моя комната, Светлячок.

И опять двадцать пять.

— Нет, — продолжает бессовестный, — если ты хочешь ходить голая — какой мужик откажется? Но не удивляйся, что я смотрю.

— Хватит. Пора заканчивать цирк, — ставлю руки на талию, а затем, оглядевшись, хватаю телефон и быстро перебираю контакты. — Я прямо сейчас звоню своему адвокату. Будем посмотреть, насколько была вменяема моя бабуля в момент, когда вы заключали сделку, — набираю номер Демьяна и ехидно щурюсь, глядя на стремительно покрывающегося пятнами Громова. — А то я не знаю, как у вас ментов делается.

Гудки, гудки. Ещё бы, время, час ночи. Я, пока по дорогам петляла, весь день проквакала и бак бензина сожгла. Но безопасность прежде всего.

— В КПЗ тебя, что ли, такую борзую закрыть? — приваливается к косяку, пока я нетерпеливо постукиваю ногой.

Чёрт. А мой новый номер Слуцкий никак не пробил?

С него станется. Он и так исключительно из-за моей осмотрительности ничего не нарыл на бабушку.

Не пришить её ко мне никак и ничем. Она тётка отчима моего, который на маме даже женат не был официально. И ушёл, когда я ещё под столом бегала.

Столько лет я берегла бабушку от него. Даже попрощаться не успела. Думала, приеду хоть, отдохну, на могилу схожу, извинюсь.

Даже в голову мне не пришло, что она Громову продаст! А он, вон, только ночью заваливает.

Интересно, он так поздно с работы?

Или от бабы?

Какая разница?

Но при мысли о другой женщине в груди неприятно свербит. Да, привыкла я вспоминать о нём, как о ком-то, относящимся только ко мне. Как, когда вспоминаешь первую машину.

Наверное.

Хотя от мыслей о матрёшке* у меня таких ощущений не случается.

Звонок сбрасывается, а я обречённо откидываю телефон в сторону.

— Подожди. Или ты недовольна, что не оценил?

Глаза лезут на лоб, челюсть летит в бездну, когда козлина подходит ближе и, не обращая внимания на моё ленивое сопротивление, подхватывает меня на руки.

Как солдатика. Стоя. Под те самые половины.

Шок.

Искра.

Что, блядь, вообще происходит⁈

Руки и ноги приходят в движение. Колочу истерично, едва не снося головой потолки.

— Я убью тебя, Громов!

— А это уже угроза, гражданочка.

Хам?

Хам!

Гопник!

— С особой жестокостью!

— Подожди, поставлю тебе и диктофон включу.

Естественно, возвращать на землю меня никто не собирается. Пределы комнаты мы покидаем стремительно, пока я, завёрнутая в стабильный цилиндр, ужом извиваюсь в жёстких объятиях.

— И закапаю под сиренью!

— Да, кстати. Её завтра выкорчуют.

Что-о-о-о⁈

— Сирень⁈ — взвываю сиреной. — Мою? С корнем?

— Ага, — ржёт.

Зря. Очень сильно зря. Я за сирень знаете что могу? Лучше не знать.

Особенная она. Волшебная. У неё половина цветочков тех самых, под желания.

И одно такое юное желание влюблённой девушки собирается его уничтожить!

— Тебе конец, Громов! Слышишь⁈ Конец!

— Да?

Мы останавливаемся в комнате бабушки. Сам дом совсем небольшой, но вполне себе приличный. Невольно отмечаю, что, по-моему, так ничего здесь и не изменилось. Накинутые кружева на подушки, стоя́щие треугольником. Взбитая перина. Будто вчера ба собственноручно проделала необходимый ритуал и вышла. Ненадолго.

И только пыль повсюду намекает на то, что часы с кукушкой отсчитывают уже новое время.

Грустно и радостно одновременно.

Потому что очень нужно мне новое время. И жаль, что у нас потерялось старое.

— Неделю спокойно можешь остаться, — выдаёт Громов, а я перепуганно вздрагиваю.

Плохая реакция. Очень. От неё нужно отучаться. Палево сплошное.

Громов подозрительно хмурится, а я равнодушно отмахиваюсь. Размеренное дыхание возвращает покой.

Я титан. Я мастодонт. Или как в том фильме по комиксам.

Сама неотвратимость.

И только сейчас до меня доходит смысл сказанного.

— Потом хоть адвокатов натравливай, хоть предложениями заваливай. Дом мой. Погостишь — и обратно в свою Мокву.