Кто-то любит, а кому-то просто очень хочется стручок свой, набравший силу, потеплее пристроить да поэлитнее. А каратность золотого междуножья избранной дивы измеряется по формуле: востребованность дамы сердца среди других юных представителей рода членоносцев умноженной на количество отшитых особей плюс способностью милых ушек выдерживать тонны лапши.

Да, да.

Итого, кому-то из армии два года подождать, нормально.

А кому-то Москва поперёк горла встаёт. Малую родину ему подавай, здесь он подниматься будет.

А я? А мне что? Про нормальное образование услышал меня кто-нибудь? Мне куда в нашем зажопинске было идти? Швеёй? Маляром? Или к нему, ментом? Я вообще из города. Переехала к бабушке, считай, из-за него только. И отпустили меня только потому, что совершеннолетняя уже.

А он?

«Зачем тебе работать?»

Затем, чтобы не подохнуть, как твои родители от алкашки.

Сказала ли я это тогда вслух?

Оставим тайной.

Ладно. Может, люди и правы. Разные у нас интересы и амбиции.

Мои меня к Слуцкому привели, а Громова отправили в бездонное декольте цветастого сарафана дамы менее амбициозной, но вполне элитной.

Ленки Курносовой, чьи налитые пулемёты третьего размера прямо сейчас сверкают в солнечных лучах на зависть пасущимся на лугу коровам. Клянусь, местная представительница рогатого скота чуть жвачку не теряет от зависти. Такое-то вымя.

Завидев меня, Ленка вываливает орудие сильнее. Я уже беспокоюсь за жизнь Громова.

И здесь злорадно отмечаю, что сисечка-то ненастоящая! Ну, в смысле, как.

Подбила прицел природа-матушка. Опустились к земле цветочки аленькие. Теперь вон, только пушапом единым держатся.

Ладно, я сочувствую!

Само́й тридцать пять. Я-то её понимаю по-бабски.

Но по сучьи… М-м-м. Душа бьётся в оргазме, подрыгивая лапками.

Ибо пусть у меня и калибр поскромнее, и финансовых возможностей больше на спорт витаминки, уход и фитнес, но мои ромашки целятся ровно в облачка, как у двадцатилетней девочки.

«Так тебе и надо, дрянь», — растягиваюсь в приветливой улыбке и раскидываю руки для объятий навстречу такому же ядовитому оскалу.

— Светик!

— Леночка!

Да-а. Женская дружба, основанная на взаимной неприязни, — вещь страшная и необъяснимая.

Целуемся в щёки до кровавых мозолей. Будто не приветствуем друг друга, а жаждем втянуть противника за один присест. Объятия больше напоминаю захват сумаистов.

А здесь, надо сказать, побеждается Ленка. Мне, чтобы её вес наесть, нужно хотя бы режим сна восстановить, менталочку на место поставить, проделать курс цигун, скорректировать гормоны. Короче, к концу лечения денег на еду не останется.

Признание реально горькое, никакой иронии. Я на фоне Ленки выгляжу высушенной на солнце воблой. Всегда фигура у неё крутая была.

— Какими судьбами?

— Залётными ветрами, — отшучиваюсь, когда наша борьба подходит к концу. — Выглядишь шикарно.

— Куда мне до вашего Московского лоска, — млеет от комплимента, с завистью зыркая на мою роскошную копну. — Наращённые наверное.

Коза.

— Женсовет, вакуумные передатчики яда отцепили, — вырастает рядом Громов, с топором наперевес. — Мне на работу ещё. Говори что хотела, или шуруйте на террасу и там шипите.

Глазки в пол, ножкой шмыгает. Прям не кобра, а Алёнушка. Что за метаморфозы? Недоумённо оборачиваюсь к Громову, мол, ты же видел. Он вздыхает. Знаком так, обречённо.

— Свет, оставишь нас?

А.

Даже так.

Колет. Предательски и больно. Старые раны, ничего особенного. Не повод для беспокойства. Но, как любая порядочная девочка, чисто из вредности, подготавливаю надёжную примочку из слёз бывшего.

— Конечно, конечно, — всплёскиваю руками, теряя желчь, вытекающую между дружелюбного оскала. — Дела семейные, я всё понимаю. А ты, Леночка, если захочешь поболтать, заходи, чаю попьём. Слав, я тебе там завтрак на столе оставила.

Бегущей строкой читаю в глазах Громова яркое признание в глубоких отрицательных чувствах к моей персоне до седьмого колена.

Но фарш никак не прокрутить назад.

— В смысле чаю попьём, — наконец доходит до деревенской красавицы, пока я старательно делаю вид, что уйти дальше мне не предоставляют возможности обстоятельства непреодолимой силы, в виде разлёгшегося на тропинке кота. Что я, живодерка, животное пинать? А по грязи куда? Чужой участок топтать? Что я, нелюдь?

— Громов, что она здесь делает⁈

Краем глаза вижу, как владелец священного стручка возводит взгляд к небу.

Не поможет, Громов. Раньше надо было молиться.

— Лена.