Однажды, найдя совершенно безлюдную, спрятанную от глаз бухту с водопадом, падающим прямо в океан, я сжалилась над Грум-Гром. Ему было так несправедливо сидеть одному в каменных стенах, пока я наслаждаюсь солнцем.

— Пойдем, — сказала я ему. — Покажу тебе кое-то красивое.

Он с опаской ступил на песок, зажмурился от яркого света, но когда теплая вода дотянулась до его пальцев, он издал звук, похожий на рычание полного счастья. Он мог часами сидеть на мелководье, позволяя волнам окатывать его могучее тело, с наслаждением закрыв глаза, и я с улыбкой наблюдала за ним, понимая, что его разум, несмотря на внешность, был очень восприимчив и любознателен.

Как-то раз вечером, за чаем, я спросила его, может ли он писать. Он печально покачал головой и развел руками, всем видом показывая, что его народ никогда не нуждался в письменности. Тогда я принесла свой старый планшет, закачала в него простые обучающие приложения и игры для детей и показала, как ими пользоваться. Его концентрация была поразительной. Он впитывал знания, как губка, тыкая в экран огромным, но удивительно аккуратным пальцем, и по его лицу было видно, как напряженно работает его мысль.

Не удержавшись, я выложила в соцсети несколько фото и видео: бирюзовый океан, пальмы, мои загорелые ноги на песке, закат над водопадом. Просто чтобы выпустить наружу это счастье, похвастаться миру, что я не сломалась. Что я, Ольга Соколова, могу позволить себе роскошь и покой, которых была лишена все эти годы.

Отклик пришел мгновенно. Первым был гневный сообщение от Игоря, пришедший глубокой ночью: «Откуда деньги на Гавайи?! Ты что, скрывала от меня свои доходы?! Я тебя к ответу привлеку! Все нажитое в браке — общее! Я знал, что ты нечиста на руку!»

Я посмотрела на это сообщение, лежа в своей постели в Постоялом дворе, и почувствовала не ярость, а грусть. Он все тот же. Он не мог вынести мысли, что у меня может быть что-то хорошее без его участия и контроля. Я написала в ответ, не поднимаясь с постели: «Прекрасно. Тогда давай делить пополам и квартиру, в которую я вложила все свои сбережения на ремонт. С радостью предоставлю все чеки и показания свидетелей. Жду иск в суд. Кстати, как там Ирочка? Передавай привет».

Больше он не писал.

Но эйфория отпуска постепенно улетучилась. Лежать на пляже было блаженно, но моя душа, мой профессионализм требовали дела. Я начала анализировать свое положение, сидя на вечернем берегу океана с чашкой кофе.

Минусы были тяжелыми и осязаемыми. Остаться здесь означало поставить крест на всей прежней жизни. Не просто сменить работу, а исчезнуть. Я представляла, как через год, пять, десять лет мои бывшие коллеги будут делать карьеру, а моё имя станет просто строчкой в архиве. Никакой пенсии. Никаких отчислений в соцстрах. В тридцать один год я добровольно соглашалась на социальную смерть. А что, если я заболею? Где здесь найти хирурга или стоматолога? Дом, возможно, и живой, но он вряд ли сможет поставить пломбу.

И главное — чувство ловушки. Вечное заточение. Да, с возможностью выходить в любой мир, но всегда с билетом обратно. Как у преступника под домашним арестом с роскошным пропуском на прогулки. А если Дом однажды решит, что я ему не угодна? Или если механизм, гудящий в подвале, однажды просто остановится?

Но плюсы... плюсы были ослепительными. На Земле мне светило лишь унизительное падение. Начинать с нуля в мои тридцать один, с моим-то опытом? Знать, что каждый наниматель будет смотреть на моё резюме с подозрением: «Почему ушла с руководящей должности?» Снова выслушивать унизительные предложения от двадцатипятилетних Степанов, снова бороться за место под солнцем, которое уже не грело. Здесь же я сразу становилась Хозяйкой. Не просто управляющей, а полновластной владелицей уникального, единственного в своем роде заведения. Пусть сейчас в нем один постоялец, но какой потенциал!

И этот транспорт... Бесплатный, мгновенный доступ в любую точку мира. В любое время. Мечта любого путешественника. Я могла бы завтра позавтракать в Париже, пообедать в Киото, а на ужин вернуться сюда. Я могла бы изучать миры, о которых даже не подозревала. Это была не ловушка. Это была величайшая свобода передвижения, какая только могла быть.

Пока я взвешивала все это, в кабинете раздалось настойчивое, тревожное гудение. Я вошла и увидела, что Книга учета постояльцев светится мягким золотистым светом. Открыв ее, я увидела, что срок, оплаченный Грум-Гром — а оплата, судя по записи, была внесена какими-то странными самоцветами — истекает через несколько часов.

Я нашла его в холле. Он сидел на своем сундуке и смотрел на планшет, на экране которого прыгали веселые буквы. Он уже мог сложить из них свое имя и несколько простых слов.

— Грум-Гр, — начала я мягко, садясь рядом на сундук. — Твоя оплата заканчивается. Тебе нужно будет… уходить.