— Объясняю. Его новая опутала его, чтоб к ней тянуло, от тебя отворачивало. А чтоб отворот этот крепче держался, на тебя повесили «зеркало». Все плохое, что в нем есть — жадность, злоба, подозрительность — на тебя выливается. А все хорошее, что там еще осталось, — на нее. Потому он тебя и ненавидит лютой ненавистью, а ее боготворит. Без причины, понимаешь?

Я сидела, не в силах вымолвить ни слова. Это… имело смысл. Его внезапная, иррациональная ярость, его уверенность, что я во всем виновата…

— Но… это же значит, он не виноват? — выдохнула я.

— Виноват! — резко сказала старуха. — Еще как! Такие ритуалы работают только с тем, что в человеке уже есть. Усиливают, но не создают из ничего. Неверность в нем сидела. И злоба на тебя за то, что ты сильнее была, тоже. Ритуал лишь палку перегнул. Снять его можно. Надо только частичку его принести. Волос, ноготь.

Я сидела, не в силах вымолвить слово. Это объясняло многое. Его резкую перемену, его иррациональную, лютую ненависть.

Я вернулась в Дом и через портал отправилась в квартиру Игоря. Я аккуратно выдернула у него из расчески несколько волос, завернула в бумажку и вернулась к знахарке.

Она разожгла угли в маленькой печке, смешала волосы с травами, читала заклинания на непонятном языке. Воздух в комнате сгустился, запахло полынью и жженым сахаром. В конце она бросила сверток в огонь, и тот вспыхнул синим пламенем с резким треском.

— Готово. Связь порвана. Зеркало разбито. Теперь он будет видеть тебя и ее такими, какие вы есть. А что из этого выйдет… — она пожала плечами. — Его дело. Но тебя он больше трогать не должен. По крайней мере, с такой дикой злобой.

Я поблагодарила ее, щедро заплатила и ушла, чувствуя странную смесь облегчения и пустоты. Было странное ощущение — будто огромная, невидимая тяжесть спала с плеч.

Вернувшись в Дом, я по-настоящему выдохнула впервые за многие недели. Гнетущее ощущение преследования, страха за родителей — все отступило. Оставалась лишь усталость и… некоторая растерянность от того, что проблема, казавшаяся нерешаемой, была устранена таким неожиданным способом.

Следующие пару дней прошли в мирной, почти домашней рутине. Граниты оказались милыми и благодарными гостями. И Аррион… что-то изменилось между нами. Точнее, не изменилось, а проступило на поверхность.

Мы не спорили меньше. Но теперь в наших спорах была не язвительность, а скорее спортивный интерес. Он мог часами слушать мои рассказы о земном менеджменте, задавая уточняющие вопросы, а я с интересом узнавала о принципах работы магических артефактов. Мы находили компромиссы: я согласилась на его систему энергомониторинга для оптимизации расходов, а он разрешил мне оставить «бесполезные», с его точки зрения, цветы в холле и теплые пледы в номерах, потому что «это повышает субъективную оценку комфорта, что может влиять на сумму чаевых».

Мы подолгу могли разговаривать вечерами в библиотеке или на кухне — обо всем на свете, от устройства мультивселенной до земной кухни.

Я благодарила его за помощь и поддержку в тот страшный день, и это не было неловко. Он, в свою очередь, как-то сказал, что ценит мой ум и характер.

Между нами появилось что-то вроде уважительной дружбы, прошитой острым взаимным интересом и тем самым странным флиртом, который мы оба то признавали, то тут же заглушали очередной дискуссией о ковровом покрытии в коридорах.

Все шло хорошо. У нас было все больше новых посетителей, привлеченных рекламой Ксиландора. Дом процветал.

Именно в один из таких спокойных вечеров, когда я проверяла расписание уборки на планшете, а Аррион что-то чертил на голографической схеме Сердца, на мой телефон пришла СМС.

От Игоря.

Я замерла, глядя на экран. Сообщение было коротким:

«Оля, я такой дурак. Мы можем поговорить, пожалуйста?»

Сообщение от Игоря застыло на экране холодным белым текстом. Я смотрела на него, и все спокойствие последних дней рассыпалось в прах.

«Оля, я такой дурак. Мы можем поговорить, пожалуйста?»

Простая фраза. Ни угроз, ни требований. Просьба. От того самого человека, что еще недавно грозил мне тюрьмой и пытался сломать жизнь моих родителей.

Я подняла глаза и встретила взгляд Арриона. Он следил за мной через стол, его карандаш замер над схемой. Он все видел.

— Опять он? — спросил Аррион.

— Да, — выдавила я. — Он… хочет поговорить.

Аррион отложил карандаш, скрестил руки на груди.