— Ты же не собираешься?

— Не знаю, — честно призналась я, отводя взгляд.

— Он манипулирует. Он почувствовал, что потерял контроль, и теперь пытается вернуть его иным способом. Не ходи, Ольга.

Его слова были логичны. Рациональны. Но внутри меня что-то дрогнуло. Не надежда. Скорее — проклятое любопытство и остаток той боли, что никак не хотела затягиваться окончательно. Я должна была увидеть. Услышать своими ушами. Поставить точку.

— Я должна, — сказала я, поднимаясь. — Я должна посмотреть ему в глаза. Узнать, что он скажет. И закрыть эту дверь навсегда.

Аррион смотрел на меня долго и внимательно. Потом тяжело вздохнул.

— Как скажешь. Но будь осторожна. И помни — у тебя есть Дом. И… команда. В случае чего.

Я ответила Игорю коротко: «Где и когда?»

Он прислал адрес кафе в центре, недалеко от нашей старой квартиры. Знаковое место. Дорогое, уютное, куда мы когда-то ходили по особым случаям. Ирония была горькой и очевидной.

Через час я сидела за столиком у окна, нервно перебирая салфетку. На мне было простое синее платье, волосы собраны в хвост.

Игорь вошел с опозданием в десять минут. Старая привычка — заставлять ждать, демонстрируя свою занятость. Но вид у него был не занятого и успешного человека. Он выглядел сломленным. Его дорогой костюм был слегка помят, тень щетины темнела на щеках, а под глазами лежали тяжелые синяки усталости. Он двигался как-то неуверенно, оглядывая зал, и когда увидел меня, в его глазах мелькнуло что-то вроде облегчения и страха одновременно.

Он подошел, кивнул и сел напротив, не пытаясь обнять или поцеловать в щеку. Хорошо.

— Спасибо, что пришла, — сказал он тихо, избегая прямого взгляда. Его голос был хриплым, без привычных мне ноток высокомерия.

— Говори, Игорь. У меня мало времени.

— Закажешь что-нибудь? — спросил он, скорее по привычке.

— Нет, спасибо.

Он вздохнул, запустил пальцы в волосы — жест отчаяния, который я раньше за ним не замечала.

— Я даже не знаю, с чего начать, — проговорил он, глядя куда-то мимо меня, на улицу. — Наверное, с того, что я — конченный идиот. И подонок. Самый настоящий.

Я молчала, давая ему говорить.

— Эти последние месяцы… они были как в тумане. Нет, хуже. Как будто я был не я. Все, что я делал, все, что я думал о тебе… — он сглотнул, и его горло сработало судорожно. — Это была не ярость, Оль. Это была какая-то черная, липкая грязь, которая заполнила все внутри. Я ненавидел тебя так, словно ты была причиной всех моих бед. Мне казалось, что ты что-то у меня украла. Будущее, которое я планировал.

Он закрыл глаза на секунду.

— А Ира… — он горько усмехнулся. — Она сейчас на седьмом месяце. И мы не разговариваем. Она… она не та, кем казалась. Ребенок, да, он есть. Но все остальное… Это жесть, Оль. Истерики, сцены ревности на пустом месте, бесконечные требования денег. Она снесла мозг всем моим друзьям, влезла в мой телефон, устроила скандал моей матери… Говорит, что я стал другим. Что я злой, вечно недовольный, что я срываюсь на нее по пустякам. Что я не тот человек, с которым она встречалась. А знаешь, что самое идиотское? Она права. Я смотрю на нее, на этот ее живот, и не чувствую ничего. Пустота. А потом я думаю о тебе… о наших пяти годах… и меня охватывает такая тоска, что физически больно. Я все разрушил. Своими руками. И ради чего?

Он поднял на меня глаза, и в них стояла настоящая, немытая боль.

— Я увидел все наши ссоры. Все моменты, когда я был неправ. Когда ты уставала с работы, а я вместо поддержки тыкал тебе в лицо твоими же успехами, как упрек. Когда ты плакала из-за врачей, а я отмахивался, говорил «не зацикливайся». Я вспомнил, как ты вкладывалась в наш дом, а я считал каждый рубль, будто это было не общее, а только мое. Я вспомнил твое лицо, когда я сказал про Иру и ребенка… Боже, Оля, что я наделал?

Он говорил искренне. В этом не было фальши. Это было слишком настоящее — сломленная гордыня, осознание, пришедшее слишком поздно и с таким разрушительным эффектом. Какое-то мелкое, гадкое чувство удовлетворения шевельнулось во мне и тут же утонуло в волне старой, знакомой жалости к этому человеку, которого я когда-то любила.

— Я не прошу тебя вернуться, — продолжил он, словно прочитав мои мысли. — Я не имею на это права. После всего, что я натворил… Я даже не знаю, как мне с этим жить. Но я должен был сказать тебе. Попросить прощения. Не для того, чтобы ты меня простила. А потому что это единственное, что мне осталось. Признать. Сказать вслух: я был сволочью. Я предал тебя, унижал, пытался сломать.