Муж отрицательно качает головой.

В моей памяти острыми вспышками, осколками проносятся картины, как мы вместе гуляем по торговому центру, выбирая детский магазин, как вместе вникаем в тонкости выбора детских колясок, как изучаем составы детских смесей.

Тимофей был рядом, советовал, подсказывал, спорил…

— Мы вместе облюбовывали гнездышко для нашей малышки, — тихо говорю я.

Он вскидывает на меня взгляд, в котором я вижу отчаяние и немой крик.

Вслух он выдыхает лишь два слова:

— Тогда почему?! — и снова смотрит на огонь, словно пытается найти там ответ.

— Потому что сегодня моей малышки не стало.

— Ты ошибаешься, Даш. Это же ребенок!

— Твой ребенок. Твой и… этой мерзкой бабы.

— Мой, да! — запускает пальцы в волосы в отчаянии. — Моя доченька… И она может стать твоей. Ты возьмешь ее на руки и сразу же почувствуешь к ней любовь, она переполнит твое сердце и…

— Или разобьет его окончательно, — возражаю я. — Никогда. Никогда, слышишь! Никогда этот чужой ребенок не станет мне родным.

Говорят, чужих детей не бывает. А кто? Кто это говорит, покажите? Тот, кто подбирает несчастных голодных сирот и обогревает их теплом своего большого сердца и находит в нем местечко для каждого?

Найдется ли среди этих святых хотя бы один человек, которого гнусно обманывали… на протяжении долгих месяцев.

Как я смотрела на этот растущий живот Марины, как трогала его… тоже. Не так часто, как Тимофей. Мне всегда что-то мешало, момент интимности всегда нарушался присустствием чужого взгляда, в котором мне чудилась ревность…

Ерунда, наверное, я отмахивалась, но не стоило.

Теперь я понимаю, почему Марина так охотно ластилась пузом под ладонь Тимофея, и почему ее губы складывались всего лишь в вежливую, но прохладную улыбку, когда этого живота касалась я.

Женская ревность, ревность матери — страшная, неконтролируемая эмоция…

— Никогда, говоришь?

Запрокинув голову, Тимофей смеется.

Мы по разные стороны костра, который чадит вонью и дымом. Словно по разные стороны пропасти.

Смех мужа в этой ситуации звучит жутко.

— И это говоришь мне ты?

Он вперил в меня холодный, обвиняющий взгляд.

— Ты, — продолжает. — Ты, которая родить мне не можешь. Ты, которая убеждала, что мы можем взять сиротку и обогреть ее любовью наших сердец? Ты, которая хотела ввести в наш дом, в нашу семью человечка… неизвестно от каких родителей? С дурными наклонностями, быть может? Но ты мне говорила… Ты вешал мне лапшу на уши о том, что мы по-лю-бим! Искренне. И ты же говоришь мне, что ты не способна полюбить моего ребенка?! Однако ты, Дашенька… Большая лицемерка.

Словно пощечина.

Хлесткий удар.

Будто той, реальной пощечины, было мало, и он решил добавить незримой!

— А ты? — спрашиваю я. — Кто тогда ты? Лжец, трахаль, гуляка. И кто из нас больший лицемер? Ты, обрюхативший бабу на столе, и лгавший мне… Боже, ты… Ты ведь даже терапию для меня не отменил, и я пила… Я все эти гормоны ела горстями… И мы спали… Много раз спали… Как ты со мной потом спал? Хотя бы ополоснулся после нее или нет?!

— Тебя несет. Остановись, пока не поздно, — бросает он мрачно и уходит в сторону дома, развернувшись.

Делает несколько шагов, оборачивается и совершенно спокойно спрашивает:

— А теперь… После того, как ты наоралась, высказалась, покрушила все вокруг, может быть, ты начнешь исполнять обязанности жены?

Скользит по моему телу взглядом.

Я ахаю: вот это нахал.

— Ужином меня накормишь… Для начала.

Взгляд становится темнее, порочнее, утягивая на глубину.

А я понимаю, что вспотела, что тонкий лифчик и кофточка насквозь промокли от пота и прилипли к груди.

Тимофею всегда нравилась моя грудь. Он любил ее мять, ласкать, трогать языком тугие вершинки и часто шептал о том, что хотел бы посмотреть на то, как я кормлю нашего ребенка грудью.

Внутри все заныло.

Эти слова, его фантазии… Мой отклик…

Теперь все превратилось в пустоту!

— Ссоры разжигают аппетит, — вздергивает бровь, смотря на меня. — Я надеюсь, ты сегодня не только во дворе костер разожжешь, но и в постели.