— Прикинулась овцой, на жалость постоянно давит, а ты и ведешься, — добавляю я. — Недавно ее сынишке ты день рождения закатил, сегодня она заявила, что ей моя клумба не по вкусу, а завтра — что?! Она ляжет на нашу кровать и станет охать, что матрас жестковат?! Знаешь, пора поставить ее на место.

— Поставить на место, значит, — повторяет глухим голосом Тимофей.

На его губах появляется странная усмешка.

Я, не обратив внимания на нюансы, несусь вперед, на всех парах возмущения и обострившейся неприязни.

— Да. На место поставить! Или ты со мной не согласен?

В моем голосе звучит претензия, ничего не могу с этим поделать.

Я много терпела, шла на уступки, но сейчас мое терпение лопнуло!

— Ты считаешь, что поведение Марины — нормальное?! Она наглеет. Под личиной бедной, несчастной она продавливает для себя условия, которых просто нет и не может быть в договоре между заказчиком и суррогатной матерью!

Тимофей дышит резко и глубоко. Часто.

В мыслях промелькнуло, что он сейчас будто на грани, но я была слишком сильно взвинчена, чтобы думать о нюансах состояния и настроения моего мужа.

Меня волновала проблема, возникшая с суррогатной матерью, и эта проблема требовала немедленного решения и скоординированных мер.

— Хватит потакать ее просьбам и капризам. Она постоянно жалуется на свою жизнь, вот только прежде я не замечала в тебе стремления помогать всем и вся, кто сидит с протянутой рукой. В конце концов, она просто… чрево для вынашивания. Инкубатор! — добавляю совсем уж жестко и цинично.

Да, я злая сейчас и умею быть сукой. Кому-то же надо поставить на место зарвавшуюся нахалку!

Резко звучит хлопок.

Я вздрагиваю: этот хлопок слишком сильно похож на выстрел!

— Довольно.

Муж отрывает взгляд от стола, смотрит на меня.

У него покраснело лицо, на шее вздулись вены. Сбоку лба у виска сейчас пульсирует одна такая толстая вена.

— Хватит, — говорит он. — Я услышал довольно. Насколько я понял из твоей гневной, возмущенной тирады, ты чувствуешь себя великолепно. И вот этот трогательный жест… с ладонью у груди был ничем иным, как манипуляцией?

— Замечательно. Это все твои выводы из сказанного? Я тебе говорю о фактах, но ты все перевернул с ног на голову и сосредоточился на недовольстве мной!

— Кое-чем я, действительно, недоволен. Твоими словами. Цинизмом… Инкубатор, говоришь? — усмехается. — Знаешь, когда Марина мне сказал, что ты относишься к ней дурно, я не поверил. У нее срок большой, и в такие моменты женщины становятся уязвимыми… Мнительными.

Мне кажется, или в его голосе проскользнули нотки нежности, тепла…

— Я решил, что Марина просто преувеличивает. Потому что мы… ждем этого ребенка, так?

— Ждем, но это не отменяет факт, что она уже приметилась сесть нам на шею.

— Я сказал, довольно! — повторяет он громче. — Ты высказалась. Я не перебивал. Теперь, будь добра, предоставь мне такую же возможность и выслушай меня. Без истерик, пожалуйста.

— Говори, — сдуваю прядь, упавшую на лоб.

— Инкубатором называть не смей. Советую тебе вообще… прикусить свой язык.

Я ахаю.

В шоке смотрю на мужа.

— Причины? Только потому что она — сурмама? Окей, давай доведем до ее сведения четко и уверенно, чего ей ждать не стоит.

— Все немного не так, Даша. Поверь, это нелегко. Но все зашло слишком далеко.

У меня такое предчувствие, будто небо вот-вот рухнет мне на голову.

— Ребенок Марины — мой.

— Я в курсе.

Стоп…

Почему он так странно сказал?!

— Ребенок Марины и мой ребенок, — говорит Тимофей. — Она не сурмама бусинки. Она ее настоящая мама. И я не позволю выражаться в ее адрес грязно.

— Ты шутишь?! Как… Что произошло?

— Да так, — усмехается. — Ничего особенного. Одинокая баба и мужик, которого все достало… Просто она… и я.

— Мужик, которого все достало? Я не ослышалась? — переспросила я.

Ушам своим не поверила.

Его. Все. Достало!

Как же цинично…

Будто это я себе пожелала на новый год сложное здоровье по-женски и проблемы с сердцем, будто это я…