Чем больше Тимофей пишет мне успокойся, успокойся, успокойся, хватит, тем сильнее меня эта ситуация бесит!

Тем громче во мне возмущения и желания разорвать все к чертям.

Я знаю, что сделать!

***

Он

Летний вечер мог закончиться иначе. В планах было жареное мясо, посиделки в летней беседке, брат с женой должны были заехать к нам в гости.

Пришлось все отменить…

В открытое окно врывается запах гари.

Запах дыма, едкой жженой пластмассы заставляет сначала покривиться, а потом обеспокоенно посмотреть по сторонам и в ужасе заметить, как темный, черный дым столбом поднимается над моим домом.

— Вот черт!

Давлю по газам, притормозив возле ворот резко. Вонь стоит на всю улицу.

В мыслях — самое страшное. Я распахиваю калитку с нетерпением, мчу огромными шагами на источник огня и дыма.

Мчусь и застываю.

В шоке.

— ТЫ ЧТО ТВОРИШЬ, ДУРА?!

— И качели… гребаные тоже… туда! — сипит Дашка, отбросив в сторону молоток.

Раздолбанный качели для Бусинки стоят рядом с женой, покрытой потом и копотью.

Над нашим садом поднимается чад дыма.

У ног Даши валяется бутылка жидкости для розжига.

В огромном кострище сгорает детская мебель, вещи, купленные для дочери. Все выбрано с любовью.. Бутылочки, сосочки, подгузники… Кривым цветным пятном пластмассы плавится детский горшок, плачут жженой резиной уточки.

Мы ждали. Мы мечтали… Мы так жаждали… стать… родителями!

— Ты что натворила? Ты… Ты в своем уме?!

— И в комнате… Пффф… — Даша сдувает прядь волос со лба. — И в комнате детской тоже ремонт делать придется. Вам с Мариночкой. А я… Я подаю на развод.

Тимофей смотрит в костер потемневшим взглядом, потом медленно переводит его на меня.

В темных зрачках, которые от света костра, стали крошечными, сузились я читаю вопрос: ты совсем охренела?

— Что с комнатой? — интересуется скупо.

— Сам взгляни, — улыбаюсь.

Тимофей прикрывает глаза, словно старается выровнять учащенное дыхание.

Широкая грудная клетка вздымается и опускается. Мне нравилось его обнимать и приникать к этой груди в сложные моменты, я всегда искала в нем поддержку и находила ее.

За исключением краеугольного вопроса о детишках, который стоил нам… брака.

Причем, я до сих пор никак не могу успокоиться, постоянно кручу в голове наши разговоры и его клятвы, что это ни на что не повлияет.

В памяти на безжалостном повторе крутятся его слова, мол, если не получится ни с суррогатной мамой, ни самой зачать после операции, мы будем возьмем сироту из дома малютки. Но обязательно сироту, чтобы внезапно очухавшиеся горе-родители, типа алкашей и им подобных. потом внезапно не вспомнили, что у них, оказывается, есть ребенок.

Но этот вариант был самым крайним.

Потому что Тимофей был твердо настроен оставить след в истории, хотел подарить миру свое продолжение.

Чужой ребенок в его планы просто не вписывался.

Теперь я четко понимаю, что последние слова, про дом малютки, были просто выдуманным компромиссом, которому не суждено было случиться на самом деле.

Просто слова. Без намерений сделать хоть что-то.

Слова, чтобы меня успокоить…

— Ты хоть понимаешь, что ты натворила? Это же для Бусинки. Не мое…

Он морщится, словно разговоры об этом причиняют ему боль.

— Зачем ты задеваешь малышку? Ты была зла? Выместила бы зло на мне, на моих вещах! Но ты решила залезть…

— В святая святых?

— Можно сказать и так. Посмотри на себя, Даша. Ты воюешь с ребенком, еще нерожденным. Тебе не кажется, что, мягко говоря, силы немного не равны?

Еще одна порция несправедливых слов в мой адрес. Сколько их таких еще будет?

— Я воюю не с ребенком. Просто не хочу, чтобы Марина приперлась на все готовенькое. Это выбирала я…

— Мы выбирали все это вместе! — возражает Тимофей.

— Переживаешь за то, сколько это стоило? — усмехнулась я, пряча за этой злой усмешкой боль, которая сочилась из меня гноем.