— И моей, — шепчет она, сжав пальцами одеяло изо всех сил. — И моей… тоже. Но я сейчас под присмотром врачей, и речь идет о другом. О сынишке… За ним нет присмотра. Может быть… — захлопала белесыми, короткими ресницами. — Ты?

— Я?! Что?!

Голова раскалывалась надвое.

В грудной клетке, за ребрами была пустота.

Сердцу было неуютно без жены. Мысли метались, будто при пожаре.

Я понимал, что был неправ, и осознавал, что Даша ушла и возвращаться не собирается.

И без нее все начало терять смысл, краски…

Уверенность, взращиваемая годами, вдруг начала сыпаться, как старая кирпичная стена. Там и сям выпало по одному кирпичику, но этого хватило, чтобы начала сыпаться вся кирпичная кладка.

Еще и эти намеки Марины раздражали. Бесили, как иголки, которыми тыкали под ногти.

Перед моими глазами маячило бледное, перепуганное лицо Дениса.

Сын Марины!

— Я ему — кто, Марин? — спрашиваю, с трудом сдерживая эмоции, рвущиеся изнутри. — Отец? Дядя? Родственникк? Где его отец?! Позвони.

— Он из непутевых.

— Я помню, ты говорила. Кроме него? Никого? Ни родственников, ни подруг? Хочешь передать его мне?! Взрослому, абсолютно чужому мужику?!

— С родственниками мне не очень повезло. Мамы давно нет, есть дальние, но не очень… благонадежные. И я не могу сказать, что…

— Я не возьму на себя ответственность за чужого ребенка. Подумай, поищи среди подруг! В противном случае придется просить, чтобы он лежал в больнице в палате вместе с тобой. Других вариантов нет!

— Но.

— Никаких но, Марина. В последнее время ты причиняешь мне очень много неудобств. Одни сплошные проблемы, слезы, истерики.

— Но ситуация такая… Моя малышка под угрозой!

Меня покоробили эти слова. Внутри как будто взорвалось что-то.

По венам разлился яд.

Такое чувство, будто на части разлетелся склад, куда я хоронил собственную злость, токсичность, куда сбрасывал весь негатив, обращенный на самого себя из-за измены и временами вспыхивающего темного, мерзкого влечения, причины которого я сам себе объяснить не мог.

— ТВОЯ МАЛЫШКА?! — переспрашиваю.

Голос приглушенно и низко вибрирует от гнева.

Поняв, что допустила оплошность, Марина торопливо исправляется:

— Наша. Наша малышка, разумеется. Твоя и моя.

— Надо же… Как ты запела.

Вдох-выдох.

Призываю себя быть сдержанным, но уже не получается.

— Давай-ка мы с тобой кое-что проясним. Ты получала от меня деньги?

— Да, но ситуация…

— Да или нет. Все просто. Да или нет, Марина?

— Да.

— Мы договаривались, что ты отдашь ребенка.

— Я привязалась к ней! К своей родной! — взвизгивает, накрыв ладонями живот. — Как ты можешь торговаться ребенком?

— Так же, как ты смогла назвать цену большем, чем если бы была просто суррогатной матерью. Ты еще тогда сказала, что это будет ценнее… Сложнее для тебя. Напомнить, во сколько ты оценила свою малышку? Учти. Ты сама назвала цену, не я.

— Мы не на рынке.

— Не на рынке. Но я намерен получить обещанное.

— Я не согласна отдать.

— Тогда тебе придется вернуть деньги. Все. До копейки. Включая мои расходы, понесенные на ремонт детской комнаты и покупку всего, что понадобилось бы малышке. И вот когда ты это вернешь… Вот тогда сможешь кинуть мне в лицо слова, что мы не на рынке… и оставить… себе… ребенка!

— Совесть позволить тебе кинуть женщину, которая беременная твоим ребенком?!

— Совесть. Совесть… Совесть? — переспрашиваю я. — О чем ты, Марина? Какая, нахрен, совесть? Ты о чем, вообще, женщина? Ты… Ты, мать… ребенка своего продать решила. Потому что у тебя долги, кредиты, ипотека повисшая… Вспоминала ли ты о совести, к которой ты сейчас взываешь?

— Так речь не обо мне. Я заблуждалась! Я от отчаяния пошла на этот шаг… И дай бог, ты никогда не будешь знать крайней нищеты, из-за которой ты будешь готов… на многое! Дай бог! — перекрестилась Марина.

Про нищету Марина сильно преувеличила. Она не из состоятельной семьи, но и не жила, как нищая.