Впрочем, что ему говорить? Он и так обо всем знал, да? Я ему рассказывала свою историю чудесного появления на свет. Едва выжила. Да и беременность эта… чудо, что мама вообще меня доносила. Муж периодически бил ее и на последних сроках пинал ногами по животу.

Она чудом выжила и родила меня.

Отец умер в тюрьме, и я ни разу не навестила его могилу.

Отсюда у меня проблемы со здоровьем. И Тимофей был в курсе всего! Я сразу ему об этом сказала, что у меня есть сложности… Что если ему настолько важно, чтобы жена сразу же порадовала его появлением младенца, у меня с этим не все так просто!

Я помню, как он отреагировал.

Он обнял меня, прижал к себе и сказал, что в мире нет ничего лучше, чем просто быть рядом со мной.

Что я — его истинная половинка и даже пропел несколько строк из песни группы «Високосный год»

Какая, в сущности, смешная вышла жизнь.

Хотя, что может быть красивее,

Чем сидеть на облаке и, свесив ножки вниз,

Друг друга называть по имени

Чем сидеть на облаке и, свесив ножки вниз,

Друг друга называть по имени

У Тимофея красивый, грудной голос. Мы любили ходить в караоке, и если моим голосом можно было позвать чаек на пирсе, то им можно было заслушаться. Впрочем, я хорошо играю на гитаре, пианино и даже на полупустых стаканах смогу изобразить мелодию, в то время как Тимофей не знает нотной грамоты и даже чижика изобразить не сможет, несмотря на то, что учился в музыкальной школе в детстве. Однако все напрочь забыл!

Горько и обидно.

Теперь он — мужик, которого все достало.

И смотрит он при этом на меня.

Я и раньше была для него всем.

Теперь — с той лишь небольшой разницей, что теперь его это все… достало.

— Ты знал. Ты знал, что я не смогу… подарить тебе… младенца по щелчку пальцев, — шепчу с комом в горле.

Какой же он колючий, противный, горький!

Ни протолкнуть, ни выплюнуть, зацепился шипами за слизистую и раздирает ее в лоскуты.

— Да, я знал. Знал! И… самонадеянно думал, что вывезу, что смогу, что моей любви хватит на нас двоих. Что даже если мы состаримся в окружении только наших кошек или собак, мне будет хватать тепла лишь твоей руки, но…

— Ты солгал! — прорывается из меня.

Голос то вверх взлетает, становясь похожим на визг, то падает вниз, до трагического шепота.

— Я не солгал. Я просто сам не знал, на что подписываюсь. Переоценил свои возможности.

— Слабак! Лжец! Ты… И Марина?! Охренеть… Ох-ре-неть! Боже…

Перед моими глазами стоит она — женщина, которую мы выбрали за отличное здоровье. Ее бы в космос, как говорится!

Среднего роста, светлая кожа, русые волосы. Ничего особенного. У нее и лицо простоватое — высокий лоб, вздернутый нос, водянистые глазки. Бровки редкие, она их дорисовывает карандашом, кргулое лицо, коротковатая шея. Небольшая грудь, тяжеловатый низ тела. Не сказать, что круглая задница, но крепкие, широкие ляжки.

Наверное, поэт бы сказал, крутые, восхитительно крепкие бедра.

Но я упорно говорю — широкие ляжки и подозреваю, что они рыхловатые, с целлюлитом!

Она набрала вес… по верхней границе нормы.

Уже, блин!

И вот к этому колобку на ножках собрался уходить мой муж?!

Так стоп… Стоп… Еще никто не уходит, верно?

Я смотрю в глаза мужу, он отводит взгляд.

Снова.

— Как это было?

— Что?

— Ты сказал, что это твой ребенок и ее. Ты… Как ты его сделал? Мой материал вообще не использовали при подсадке, да?! — усмехаюсь горько. — Ее тупо оплодотворили твоей спермой? В клинике.

В глазах Тимофея мелькает раздражение.

Черт.

Я дура.

Он же сказал… Просто он и она… Когда его все достало…

— Черт побери… Ты… Трахнул ее! — выдаю изумленно. — Боже мой… Мы выбирали суррогатную маму, а ты… Ты…

— Да. И если хочешь знать подробности…

— Да уж избавь меня от них.

Однако Тимофей говорит, будто меня не слыша: