Я вынашиваю ребенка — его и своего — на свой страх и с огромным риском для жизни…

***

Он

Позднее, после суда

— Время для перемирия! — раздается голос Даши.

Взволнованный и полный искреннего возмущения.

— Зачем? Зачем нам это время, Николай Александрович? — интересуется она у юриста.

Хоть Даша отказалась выдвигать имущественные претензии, юрист у нее все-таки имеется.

Судя по дорогому костюму, его услуги стоят недешево.

— Не переживайте, Дарья. Это обычная практика при разводах. Дать супругам время примириться, если один из них против развода.

— Против развода, — повторяет Даша, прикрыв на миг глаза, сердито выдыхает.

Ее губы при этом надуваются, как от обиды, и меня скручивает.

Желание быть с ней невообразимо сильное, а скука толкает на отчаянный безумный поступок.

Быстро пересекаю разделяющее нас расстояние и, двинув юриста плечом в сторону, резко обнимаю жену, успев поцеловать.

Она опешила и растерялась.

На несколько секунд.

Потом врезала мне в бок острым углов клатча, влепила пощечину, оттолкнула и сердито одернула платье.

— Совсем с катушек слетел?! Что ты себе позволяешь!

— Нам дали время на перемирие! — машу рукой в сторону зала суда.

— Это обычная… судебная практика. Только и всего! Просто формальность, а не инструкция к действию. Не принимай близко к сердцу!

— А я принял. Близко к сердцу. Тебя! И никак не могу избавиться от твоего образа. Никак. Я скучаю. Безумно… Это даже не скука и не тоска. Мне просто жить не хочется…

— Живи ради своего… ребенка, — произносит она в ответ довольно мягко, не обзывая нагулышем или как-нибудь еще.

Я внезапно вспоминаю, как влепил ей пощечину.

За то, что она назвала ребенка от Марины — нагулышем.

Тогда я был свято уверен в своей правоте, взвинчен, нервничал, что моя ложь, мой обман всплыли.

Изо всех сил жену продавить пытался, хотел, чтобы она взглянула на эту ситуацию моими глазами и отказывался принимать ее правду.

Так, словно ее и нет. Есть только моя — и точка.

Ударил ее.

Один-единственный раз, но ладонь до сих пор помнит тепло и мягкость ее щеки, изумление и боль, мелькнувшие в глазах.

Это ломает, а потом несешься вниз и уже не можешь остановиться в попытках удержать, надавить, сказать, что угодно, даже до шантажа опуститься, чтобы она не ушла.

Теперь Даша говорит мне: живи ради своего ребенка.

— Живу, Даш. Я практически живу в больницах. Таня за этот срок бывала в реанимационном отделении трижды. Так и лежит под круглосуточным присмотром…

— Собираешься разжалобить меня этой историей? Может быть, пригласишь в больницу и попросишь подержать тебя за руку, пока ты наблюдаешь за… чужим ребенком?

Чудовищная правда в ее словах бьет наотмашь.

Я испытываю чувство вины и… совсем не ощущаю Татьяну — своим ребенком.

Совсем!

Может быть, все дело в том, что я не брал ее на руки, ни разу.

Может быть, потом это догонит, накроет и заставит сердце биться иначе, но сейчас… я просто вижу ребенка, который изо всех сил борется за эту жизнь. Мужество, достойное восхищения. Врачи делают все возможное, но, господи, как неисповедимы пути твои, и сколько раз я слышу от врачей, что есть прогресс, но потом — откат.

Снова прогресс и снова откат…

Как волны.

И каждая такая волна обгладывает меня по кусочку.

У меня чувство, будто сложности со здоровьем Тани выкачивают силы из меня самого.

В отличии от Марины, которой уже возвращается цветущий вид, румянец…

«Тимофей, Танечке стало лучше! Когда приедешь?»

Очередное сообщение от Марины, словно взрыв зубной боли.

Внезапно острое понимаю: я не хочу сейчас…

Не могу…

Не поеду.

Я лучше буду волочиться следом за почти бывшей женой, чем снова окажусь в больничных стенах.

Возможно, я слабак, который не выносит болезни ребенка. Эта битва, в которой я проигрываю. Битва, в которую даже вступать не стоило.

Звонит Марина.

Я не ответил, она звонит сразу же.

Так всегда.