Знахарь прибежал сразу, гулко топая по половицам. Слегка придя в себя от поднявшейся суматохи, Бенвор разлепил немного поджившие глаза. Танбик стоял в паре шагов от кровати и с ужасом смотрел на что-то под приподнятой рубашкой.
– Это бубоны, миледи, – выдавил он. – Чума.
Олквин снова провалился в душную темноту.
Ни Танбик, ни Даина, ни Хоркан теперь не появлялись. Одна Джелайна, осунувшаяся и бледная, несла бессменный караул у его постели. Бенвор цеплялся за ее усталый голос, как за последнюю соломинку.
– Если бы я точно знала, что можно обменять у смерти свою жизнь на твою, я бы сделала это, не задумываясь. Господи, если бы я знала хоть одну молитву… Я бы молилась, как могла, но имею ли я на это право – я, отнявшая столько жизней? Могу ли я выпросить у смерти тебя?
Казалось, хуже быть уже не может. Долгое забытье давно стало предпочтительнее коротких и мучительных периодов сознания. Начались галлюцинации, и Бенвор как-то услышал ласковый шепот:
– Мальчик мой… Мой любимый мальчик…
Неясная женская фигура, кого-то удивительно напоминающая… Олквин внезапно узнал ее – и уже не понимал, сон это или явь. Мать склонилась над ним, невыразимо прекрасная, какой он ее никогда не помнил. Глаза цвета солнечной морской глубины были полны неземной печали и нежности. Потом ее туманный образ стал выцветать, пока окончательно не поблек, превратившись в бесплотное облако. Она снова оставила его. Бенвору захотелось заплакать, как в детстве. Чуда не произошло. Призраки не возвращаются в мир живых.
В горячечном мареве призрачный силуэт то и дело перемещался, пока снова не приблизился. Теперь в нем не было стольких красок. Единственный в этом мире реальный призрак касался лба Бенвора холодной невесомой рукой и скорбно смотрел на него прозрачными глазами, полными сверкающих слез. Призрачный шепот, переходящий в тихие рыдания, казался почти потусторонним.
– Только не умирай, – доносилось сквозь вязкий туман. – Не оставляй меня одну, умоляю, держись.
Очнувшись от холода и невозможности пошевелиться, Олквин увидел, как Джелайна тщательно прокаливает над свечой лезвие тонкого ножа.
– Прости меня, – сказала она, заметив, что юноша открыл глаза. – Я пробовала избавить тебя от лишних страданий, но как раз над нужной точкой вырос бубон, значит, придется прямо так. Прости.
Бенвор почувствовал, что раздет и крепко привязан, а в зубах что-то зажато. Он еще не успел ничего понять, как Джелайна отставила свечу и наклонилась.
Вся боль до этого, вместе взятая, не шла ни в какое сравнение с укусом раскаленного жала, впившегося там, где раньше и тронуть было нельзя. Бенвор рванулся, выгибаясь дугой, но веревки держали крепко. Сил на крик уже не было, или он просто сорвал голос. И спасительное беспамятство, как назло, не приходило, а Джелайна безжалостно повторяла ту же пытку снова и снова, каждый раз в другом месте. Казалось, это не кончится никогда, и юноша смутно помнил, что когда боль наконец стала переносимой и его развязали, он проклинал Джелайну последними словами, гнал ее прочь от себя, велел убираться ко всем чертям и дать ему спокойно сдохнуть. В ту минуту Бенвор ее почти ненавидел. Уже проваливаясь в темноту, он слышал, как женщина тихо плачет.
– Мальчик мой любимый, только живи! Мне ничего не надо, лишь бы ты снова открыл глаза и стал прежним.
Оставляя яркие черные следы на первом снегу, двое всадников приблизились к выставленным прямо на дорогу соломенным вешкам. Рядом, чуть припорошенные белым, темнели старые, брошенные кострища.
– Что это такое? – недоуменно кивнул на вешки молодой солдат.
Тот, что постарше, нахмурился, припоминая. Потом выругался и торопливо развернул коня.
– Давай назад. Нельзя дальше. – И припустил вскачь.
Догнав его, молодой окликнул:
– Зачем это стоит? Что там?
– Черная смерть! – не оглядываясь, рявкнул тот. – Чума! Скорее!
Через пару часов у вешек появился кутающийся в волчий мех Платусс.
– Ну все, – довольно протянул он, увидев свежие следы. – Молва теперь пойдет. Половину зимы к нам точно не сунутся.
Повернувшись, он зашаркал по дороге в противоположную сторону, по-стариковски бормоча себе под нос.