Сомов открыл папку и достал фотографию. Положил на стол лицевой стороной вверх, чтобы Мила видела.

— Что вы можете сказать о нём? — спросил он тихо.

Мила уставилась на снимок. Пальцы на деревянной столешнице слегка дрогнули, но к фотографии она не притронулась.

— Я… — она запнулась, глядя на изображение человека, чьё лицо было ей хорошо знакомо. — Зачем вы меня об этом спрашиваете?

— Это важно, Мила. Поверьте.

Она провела языком по пересохшим губам. Взгляд метался между фотографией и лицом следователя — оценивающий, ищущий ловушку.

— Ну а что сказать, — наконец произнесла она, и голос звучал надломленно. — Вы сами не видите, какой он?

Что-то в её тоне заставило Сомова насторожиться. Он молча ждал.

— Да, мы с ним встречались, — продолжила Мила, и голос её стал другим — будто она наконец сняла что-то тяжёлое, что носила на себе месяцами. — Недолго. Около полугода назад. Никто не знал. Мы старались держать это в тайне.

Она замолчала, глядя куда-то мимо Сомова, в прошлое, которое видела только она.

— Почему в тайне? — спросил он после паузы.

— Потому что… — Мила поморщилась, будто от внезапной боли. — Потому что это было неправильно. Я это понимала с самого начала. Потом поняла, что жалела его. А это неправильно — строить отношения из жалости.

Сомов кивнул, но не стал развивать тему. Вместо этого спросил:

— Когда вы в последний раз видели его?

— Позавчера. На похоронах Наташи, — Мила выдавила горькую улыбку. — Где же ещё мы теперь видимся? Только на похоронах.

— И как он выглядел? Как себя вёл?

Мила пожала плечами.

— Нормально. Тихо. Как и все. Никто не хотел говорить. Все боялись. Боятся до сих пор… — она подняла глаза на Сомова, и он увидел, что нижняя губа у неё мелко дрожит. — Когда это закончится? Когда мы перестанем хоронить друзей?

— Скоро, — ответил Сомов. Он говорил это на каждом деле, и в половине случаев это оказывалось правдой. — Я обещаю вам, Мила. Очень скоро.

Он аккуратно взял фотографию со стола и убрал в папку. Мила проследила за его движением настороженно, будто ждала, что он достанет оттуда новые страшные свидетельства.

— Это всё? — спросила она. — Вы больше ничего не хотите спросить?

— На сегодня всё, — кивнул Сомов, вставая. — Спасибо за помощь. Извините за поздний визит.

Он прошёл в прихожую в сопровождении Милы. Надел плащ, застегнул его на все пуговицы, хотя вечер был тёплым. Открывая дверь, обернулся:

— Есть ещё один вопрос, Мила. Когда вы были с ним… вы были счастливы?

Она заметно вздрогнула, и лицо у неё стало растерянным — как у человека, которого окликнули по имени в чужом городе.

— Это имеет значение для расследования? — спросила она шёпотом.

— Возможно.

Мила долго молчала, уставившись на угол дверного косяка, будто там был ответ.

— Нет, — наконец сказала она. — Я не была счастлива. Я была… нужна. И этого было достаточно. На какое-то время.

Сомов кивнул — будто получил именно тот ответ, которого ждал.

— Доброй ночи, Мила. Закройте дверь. И не открывайте никому. Даже тем, кого хорошо знаете.

Он вышел на лестничную площадку. Дверь за ним закрылась, щёлкнул замок, повернулся ключ.

Мила осталась одна на кухне. Чайник на плите давно остыл, напоминая о том, что она так и не предложила гостю обещанный чай. Впрочем, Сомов не просил. Может быть, увидел, что её руки дрожали слишком сильно для таких простых действий?..

Она сидела, уставившись в стену, где висела фотография их компании, сделанная в прошлом году, ещё до всех этих смертей. На ней все улыбались. Все были живы. Ольга обнимала Милу за плечи. Света держала фотоаппарат, хотя снимок делал кто-то другой. Маша показывала в камеру знак победы. И Наташа, красивая, яркая Наташа, смеялась так заразительно, что, глядя на снимок, хотелось смеяться вместе с ней.

Пять подруг, теперь четыре из них мертвы, осталась только Мила — с чайником остывшего чая в пустой кухне.

Она не стала вытирать слёзы, которые сползали по щекам, — просто сидела, глядя на фотографию, а слёзы капали на скатерть.

Вечер в Сегадайске теперь наступал раньше положенного — часы показывали восемь, а казалось — давно за полночь. К восьми жизнь замирала полностью, хотя августовское солнце ещё висело над крышами. Улицы пустели задолго до заката, и тишина, опускающаяся на город, была нехорошей — безмолвие, от которого тянуло запереть дверь и не выглядывать. Пять убийств за короткий срок превратили сонный приморский городок в место, где любая тень вызывала подозрение, а незнакомый звук заставлял оборачиваться даже самых крепких мужчин.