Коля. Она думала о нём — о том, как он ждёт дома, смотрит на часы, начинает волноваться, набирает номер. Но телефон остался в сумке, а сумка лежит где-то там, у поваленного дерева. Коля никогда не узнает, что случилось. Никогда не найдёт её тело в этом лесу. Будет искать, надеяться, верить — и эта мысль была страшнее самой смерти.

Она снова попыталась вырваться — последний, отчаянный рывок, когда мышцы уже отказывают, а внутри ещё что-то горит, что-то упрямое и злое. Ударила коленом в пах. Насильник зарычал от боли.

— Сука! — прошипел он, и это слово, произнесённое его голосом, показалось ей странно знакомым, будто она уже слышала его таким раньше. — Я хотел, чтобы тебе было хорошо. Чтобы ты поняла. Но теперь…

Его движения стали быстрее, резче. Света чувствовала, как пальцы на её горле сжимаются всё сильнее, перекрывая воздух. Перед глазами заплясали чёрные точки, но теперь они не исчезали, а сливались, затапливая сознание тьмой.

— Света, — он произнёс её имя с той же нежностью, с какой произносил раньше, когда они были просто друзьями, гуляющими по лесу. — Ты самая красивая! Самая особенная.

Его лицо было последним, что она видела, — перекошенное, с оскалом, в котором смешались похоть и бешенство, и оно постепенно расплывалось, теряло чёткость. Она пыталась запомнить его черты, впечатать в память, унести с собой: вот он — тот, кто отнял мою жизнь.

Последняя её мысль была о Коле — его улыбке, тихой и немного грустной, его тёплых, чуть шершавых ладонях и голосе — утреннем, ещё сонном, когда он прощался с ней у двери:

— Вернёшься к шести? Я приготовлю ужин.

Она обещала. Обещала вернуться к шести… И всё — воздух кончился, свет погас, последняя мысль оборвалась на полуслове, точно нитка, которую кто-то дёрнул и разорвал.

Он лежал на ней ещё несколько минут, восстанавливая дыхание, хотя торопиться ему было уже некуда: грудная клетка под ним не двигалась. Её глаза, открытые и неподвижные, отражали кусочек неба между сосновыми ветвями.

Наконец он поднялся, оправил одежду, застегнул ремень. Посмотрел на тело — растерзанное, с задранной юбкой, с порванной блузкой, с синяками на горле и запястьях. Наклонился и снял фотоаппарат, всё ещё висевший у Светы на шее, повертел в руках, затем аккуратно положил рядом.

— Прости, — сказал он тихо, хотя говорить было уже некому. — Я не хотел, чтобы так получилось. Но ты не оставила мне выбора.

Он повернулся и ушёл — спокойно, не оглядываясь.

Минуту или две после его ухода лес молчал, словно зажмурившись, а потом осторожно, будто пробуя голос, запела какая-то птица, за ней другая… Ветер качнул верхушки сосен, ручей по-прежнему журчал, устремляясь к морю. Солнечный свет струился между ветвями, падая на мягкий игольник и на тело Светы — застывшее лицо, разметавшиеся волосы, фотоаппарат рядом с безжизненной рукой.

В нескольких километрах от этого места, в маленькой квартире на окраине Сегадайска Коля стоял у окна. Часы на стене показывали семь вечера. Света опаздывала на час — такого раньше не случалось. На плите остывал ужин, приготовленный так, как она любит.

Он взял телефон, набрал номер. Длинные гудки. Никто не отвечал. Тревога, которую он последний час подавлял в себе уговорами и нервной вознёй на кухне, вдруг прорвалась, и его прошиб холодный пот. Он вспомнил новости, разговоры, шёпот за спиной. Третье убийство за месяц. Маша. Света в лесу одна…

Нет, не одна. Она говорила, что идёт с кем-то из общих знакомых. Вот только с кем именно — не уточнила.

Коля набрал номер снова. Гудок за гудком, длинные, равнодушные, без ответа. Он опустился на стул у окна, глядя на дорогу, по которой она должна была вернуться. Вечернее солнце ещё держалось над деревьями, но с востока уже наползала сизая наволочь, и радио обещало к ночи дождь. Где-то там, в лесу, была Света. И она не отвечала на звонки.

Весна девяносто шестого выдалась ранней и переменчивой. Мария сидела на кровати, отложив в сторону истрёпанный журнал «Крестьянка», который Генриетта иногда приносила вместе с обедом. За перегородкой нарастали голоса — сначала негромкие, потом всё более настойчивые. Мария замерла, прислушиваясь. Безошибочно узнала знакомые интонации — дочь и Максим снова спорили.

Каморка, служившая ей тюрьмой шестой год в этой квартире на Преображенке, выглядела иначе, чем раньше. Появились мелкие, но заметные признаки беспорядка: недопитый чай в забытой Генриеттой чашке стоял на тумбочке второй день, покрываясь сероватой плёнкой, пузырьки с лекарствами расставлены где попало, на полу валялся носок, оброненный при вчерашнем сборе вещей для стирки. Раньше подобный беспорядок был немыслим. Генриетта отличалась педантичностью, но возраст брал своё — память подводила всё чаще, движения становились небрежными, и к вечеру она уже путала, что сделала, а что только собиралась.