— Жить будет, — сказала Морозова.

Не «всё хорошо», не «операция прошла успешно» — просто «жить будет», коротко и ясно, так говорят врачи, когда уверены.

У Киры подогнулись колени. Она не дошла до стула — просто села на пол коридора, на холодный линолеум, закрыла лицо руками, и её затрясло. Сначала без слёз, без звука, только судорога по всему телу — а потом прорвало, и она заплакала навзрыд, открыто, не стесняясь, не пытаясь остановиться. Звук отражался от голых стен коридора, и она слышала свой собственный плач как чужой.

Морозова подошла ближе, опустилась на корточки рядом. Лицо её смягчилось — хирург ушёл, осталась уставшая женщина, которой тоже нужно было выдохнуть.

— Операция прошла хорошо, — сказала она тихо, дожидаясь, пока Кира немного успокоится. — Внутреннее кровотечение остановили, разрыв кишки ушили. Рёбра срастутся сами, переломы без смещения. Восстановление займёт время, но серьёзных осложнений не предвидится.

Кира кивала, не поднимая головы. Слова доходили до неё с трудом — она слышала их, понимала смысл, но осознать полностью пока не могла. Петя жив — это единственное, что удерживалось в голове, всё остальное расплывалось.

— Когда… — она вытерла лицо рукавом кофты, пытаясь взять себя в руки. — Когда я смогу его увидеть?

— Сейчас его переводят в реанимацию, — Морозова помогла Кире подняться, подставив плечо. — Там он проведёт сутки, может, двое — пока окончательно не стабилизируется состояние. Потом переведём в обычную палату. Навещать сможете, но недолго и только в определённые часы.

Кира кивнула. Ноги ещё дрожали, но уже держали, и она стояла, привалившись к стене, чувствуя лопатками холодную поверхность. Петя жив. Он будет ходить на пляж, собирать ракушки, пить чай из синей чашки с маяком. Будет улыбаться и рассказывать о каждой новой находке с восторгом.

— Спасибо, — прошептала она. — Спасибо вам.

Морозова пожала плечами.

— Это моя работа, — сказала она и потёрла глаза тыльной стороной ладони. — Идите домой, поспите хоть пару часов. До утра к нему всё равно не пустят.

Кира знала, что никуда не уйдёт. Она сядет обратно на этот пластиковый стул и будет сидеть до утра, пока не пустят в реанимацию. Но спорить с Морозовой не стала — та и так сделала больше, чем Кира могла ждать. Больше, чем обязана была, — здесь, в маленькой сегадайской больнице с барахлящим монитором и допотопным аппаратом ИВЛ.

Белая ракушка лежала у стены, там, где упала. Кира подняла её, сжала в ладони — тёплую, гладкую, знакомую. Завтра она принесёт её Пете, когда его переведут в палату, покажет, расскажет, что не выпускала её из рук все эти часы. И он улыбнётся и обрадуется, что ракушка цела, что она помнила.

Морозова уже уходила по коридору — заполнять документы, давать распоряжения, делать всё то, что положено делать хирургу после операции. Шаги затихли, зелёная форма растворилась в полумраке дальнего конца коридора.

Кира села обратно на стул. Ноги гудели, спина ныла, глаза жгло от высохших слёз. Но считать плитки больше не нужно было. Тридцать семь штук в обе стороны — она запомнит эту цифру надолго, может быть, на всю жизнь, и каждый раз, слыша её, будет чувствовать запах хлорки и холод линолеума под ногами.

Кабинет не изменился. Всё оставалось таким же — до последней царапины на металлических ножках стола, до пятна на стене возле окна, где когда-то лопнула труба отопления. Только теперь Протасов сидел не за столом, а на стуле для подозреваемых — неудобном, с продавленным сиденьем и спинкой, которая упиралась в лопатки под неправильным углом. Руки лежали перед ним на коленях — наручники не давали их разъединить, металл был холодным и чуть влажным от выступившего пота. А за столом расположился человек с правом задавать вопросы.

Флуоресцентные лампы под потолком гудели монотонно, как и всегда. Две из четырёх не работали — Протасов давно собирался подать заявку на замену, но всё откладывал. А теперь это было уже не его заботой. Свет падал неровно, создавая резкие тени на лице Сомова, сидевшего напротив. Переполненная пепельница хранила его окурки, накопленные за последнюю неделю работы. Запах въелся в окружающие предметы так глубоко, что казался осязаемым.

За окном шумело море — тихо, почти неслышно, но Протасов различал этот звук даже сквозь толстые стены и двойные рамы. Вчера он смотрел в это окно как хозяин, сегодня — как человек, который может больше никогда не увидеть полоску моря на свободе. Сегодня она была серая, неприветливая и виднелась между крышами домов, сливаясь с небом в единое пятно. Чайки кричали где-то далеко, их голоса доходили приглушёнными, едва различимыми.