— Ты кому-нибудь говорил?

— Нет. Кому говорить? Это же Петя.

— Это же Петя, — повторила она. Но повторила так, что слышно было: уже не уверена.

Они сидели молча. Каждый думал об одном и том же — и оба молчали, потому что произнести это вслух было страшно…

— Я боюсь за него, — сказала она вдруг. — После того, что случилось с Зиной… город изменился. Люди будут искать виноватых. А Петя… он слишком заметный. Слишком другой.

Коля обнял её за плечи — редкий для него жест. Они сидели так некоторое время, глядя на воду — серо-стальную под полуденным солнцем, с редкими барашками пены на волнах. Городские звуки доносились сюда приглушённо, издалека.

— Пойдём, — сказал наконец Коля, поднимаясь и протягивая ей ладонь. — Надо вернуться.

Они двинулись обратно по набережной, держась за руки.

Атмосфера в баре становилась всё тяжелее. Солнечные лучи пробивались сквозь витражное стекло, расцвечивая пол разноцветными пятнами, но не достигали лиц посетителей, которые казались бледными. Семён включил дополнительные лампы — необычное решение для дневного времени, попытка разогнать сгустившийся сумрак.

Татьяна Петровна всё ещё занимала привычное место. Кузя тихо похрапывал у её ног, а она продолжала что-то записывать в потрёпанный блокнот, периодически оглядываясь по сторонам, боясь пропустить важную деталь.

Рыбаки у стойки пили уже не по первой, но не пьянели — привыкшие к крепкому, закалённые десятилетиями в море. Беседовали негромко, иногда замолкая на полуслове и переглядываясь, не нуждаясь в том, чтобы заканчивать фразы вслух.

В углу расположились двое грузчиков с консервного завода — остальные ушли на вечернюю смену. Они заказали по четвёртой кружке пива и двигались уже тяжело, медленно — хмель брал своё.

— Протасов-то ещё никого не арестовал, — заметил один из них, стирая пену с усов тыльной стороной ладони. — А ведь прошли уже сутки почти.

— Значит, нет подозреваемых, — откликнулся второй. — Или он знает, но доказательств не хватает.

— А может, и не найдёт никогда. Растворится этот гад в толпе, и поминай как звали.

— Не каркай, — оборвал товарищ. — В Сегадайске все всех знают. Надолго не спрячешься.

За их спинами неожиданно раздался женский голос — тихий, но отчётливый:

— Она его знала.

Грузчики обернулись. За соседним столиком сидела женщина средних лет — местная портниха, чьё ателье располагалось за углом. Она редко заходила сюда, предпочитая более респектабельные заведения, но сегодня сидела здесь, сжимая стакан с чем-то прозрачным — то ли водкой, то ли минералкой.

— Чего? — переспросил грузчик, нахмурившись.

— Говорю, она его знала, — повторила портниха, глядя не на собеседников, а куда-то сквозь них. — Сама к нему пошла.

Все замолчали. Даже мопс под столом перестал сопеть и приоткрыл один глаз.

Никто не спрашивал, о ком идёт речь — все поняли. Она сказала это с такой убеждённостью, что сомнений не оставалось: убийца был не приезжим маньяком, не случайным преступником. Он был одним из них. Кем-то, кого они встречали каждый день. Кому кивали при встрече. Кому, возможно, пожимали руку за этой самой барной стойкой.

Грузчики уставились в свои кружки. Рыбаки отвернулись друг от друга. Татьяна Петровна замерла с ручкой над блокнотом, не решаясь записать услышанное.

За окнами незаметно стемнело — день прошёл в разговорах и молчании, в выпитых стаканах и недосказанных словах. Фонари на набережной загорелись — через один, как обычно, создавая причудливый узор из света и тени. Где-то в этой темноте скрывался человек, который недавно был среди них, улыбался, разговаривал, жил обычной жизнью. А теперь на его руках была кровь Зины.

Пахло табачным дымом и плохим кофе. Люди избегали смотреть друг другу в глаза, прижимали руки ближе к телу, инстинктивно отодвигались от соседей по столику.

Каждый думал об одном: будет ли следующий, и кто он?