— Я делаю то, что должна, — произнесла она с достоинством. — Записываю. Наблюдаю. Докладываю. И я очень надеюсь, Виктор Николаевич, что вы примете меры. Пока не стало поздно. Пока не появилась ещё одна жертва.

С этими словами она развернулась и вышла, оставив свой блокнот на столе. Дверь закрылась за ней с тихим щелчком.

Протасов взял блокнот и сунул его в нижний ящик стола. Не к уликам, не к документам — просто в ящик. Сомов выпрямился в кресле.

— Почему не в протокол? Это же улика.

— Татьяна Петровна записывает всё, — Протасов потёр висок. — Мои пьяные возвращения домой после развода. Походы соседа к вдове. Содержимое мусорных пакетов. Она видит всё, кроме того, чего не хочет видеть.

— Значит, не верите?

— Верю, что Петя был грязным. Но он мог упасть где угодно. А «со стороны леса» — это полгорода.

— И всё же вы прячете блокнот, — настаивал Сомов. — Почему?

Протасов помолчал, затем выдавил:

— Потому что если его арестуют из-за записей старой сплетницы… С его особенностями в камере… Они его разорвут. Буквально.

Сомов кивнул.

— Понимаю. Но если он убийца…

— Он не убийца, — отрезал Протасов. — Доказательств нет, только чутьё. Но я ставлю на это свою репутацию.

Сомов молча достал из банки вишнёвый леденец и принялся его разворачивать — неторопливо, аккуратно, словно ничего важнее этого фантика сейчас не было. Татьяна Петровна вела свои записи с такой же дотошностью, только она высматривала в людях худшее, а Сомов пока просто смотрел — и ждал, когда правда покажется сама.

Песок был холодным, неожиданно холодным для августовской ночи. Наташа шла босиком вдоль кромки воды — песчинки забивались между пальцев, ощущение неприятное и успокаивающее разом, как и всё в её жизни за последнее время. Луна висела над морем — низкая, огромная, неправдоподобно яркая, и по чёрной воде от неё тянулась дрожащая полоса света. В маленькой затоке, намытой волнами, стояла неподвижная вода, напоминающая тёмное зеркало, в котором дрогнуло Наташино отражение — размытое, незнакомое. Бледное лицо с тенями под глазами, понурая фигура, и кулаки сжаты так, что побелели костяшки. Женщина в этом отражении выглядела испуганной — и Наташа отвернулась, потому что не хотела узнавать в ней себя.

Ветер с моря трепал её волосы, тонкие пряди падали на лицо. Наташа поёжилась, натянула на ладони рукава потрёпанной спортивной кофты. Хлопковая ткань, пропитавшись влагой, липла к телу. Выходя из дома, она не думала, что останется на пляже так долго — просто хотела проветриться, пробежаться вдоль берега. Ссора с Ваней до сих пор звенела в ушах, не утихая.

Всё началось из-за пустяка — из-за незакрытой форточки в ванной. Ваня обвинил: она нарочно оставляет форточку открытой, хотя знает, как он боится сквозняков. Она ответила, что проветривать нужно, иначе заведётся плесень. Он сказал что-то о её маниакальной чистоплотности. Она — о его лени. И понеслось: слова, которые они раньше никогда не говорили друг другу, вдруг полезли наружу — болезненно, безудержно, с горьким облегчением, которое наступает, когда перестаёшь себя сдерживать.

— Ты хоть понимаешь, что происходит в городе? — кричал Ваня, его лицо исказилось до неузнаваемости. — А если убийца залезет через форточку?

— Ты смешон, — отвечала она ледяным тоном. — Это второй этаж, а форточка размером с книгу. Туда даже кот не пролезет.

— Значит, я смешон? Я, значит, параноик? А четыре трупа — это что? Тоже моя паранойя?

Наташа поморщилась, вспоминая этот момент. Ваня никогда раньше не повышал на неё голос. Даже в самых острых спорах он оставался собой — шутил, улыбался, разряжал обстановку дурацкими каламбурами, за которые она его любила и ненавидела с одинаковой силой. Но в последние недели он изменился. Сначала почти незаметно — стал внимательнее запирать двери, чаще звонить, когда она задерживалась. Потом перемены стали очевиднее. Настаивал, что будет провожать её даже в магазин за углом. Просыпался по ночам от малейшего шума. Купил перцовый баллончик и положил в её сумочку, хотя она возражала.

А сегодня он сорвался, и она ответила тем же.

— Знаешь, что меня в тебе раздражает? — говорила она, чувствуя, как каждое слово ранит больнее предыдущего. — Эта твоя привычка делать вид, что всё под контролем. Ты не контролируешь ничего, Ваня. Ни-че-го. Но зато контролируешь меня. Проверяешь, следишь. Ты хуже моей матери.

— Я беспокоюсь о тебе, идиотка! — он ударил кулаком по стене, и от этого жеста, такого непохожего на обычного Ваню, она испугалась по-настоящему. — Я не хочу, чтобы тебя нашли в лесу или в душевой, как…