Она прижала его к себе, стараясь согреть. Под пальцами, сквозь тонкую футболку, чувствовалась твёрдость сломанных рёбер, влажность крови. Каждое прикосновение заставляло Петю вздрагивать, но он не жаловался — сжимал губы и терпел, как умел терпеть только он.

И тут, глядя на его искажённое болью лицо, на закрывающиеся глаза, на губы, подрагивающие с каждым вдохом, Кира поняла. Она это почувствовала не головой — скорее, всем своим существом — коленями, которые упирались в мокрый от крови линолеум, ладонями, которые держали его так, что пальцы свело. Она любит его. Всё, что она говорила себе эти месяцы — про вину за брата, про жалость, про привычку — всё это посыпалось, потому что человек, которого она считала слабым, встал перед Протасовым и не отошёл. Даже когда мог. Даже когда должен был.

— Петя, — она крепче сжала его руку. — Послушай меня. Ты должен остаться. Слышишь? Не уходи.

Петя что-то пробормотал — неразборчивое, сбивчивое. Глаза уже почти закрылись, веки опускались всё ниже.

— Нет! — Кира сжала до боли его руки. — Ты не можешь уснуть. Не сейчас. Сейчас нельзя!

Она не заметила, как полицейские увели Протасова, как снаружи раздался вой сирены — сначала далёкий, едва различимый, потом всё громче. Синие мигалки заскользили по стенам, отражаясь в лужах на асфальте перед домом. Кира ничего не замечала — всё внимание её сосредоточилось на лице Пети, на его дыхании, на руке, которую она сжимала в своих ладонях.

Кровь на линолеуме расползалась медленно, тёмным, почти чёрным пятном. Она добралась до ножки стула и разделилась надвое, обтекая её с обеих сторон.

— Держись, — шептала она. — Пожалуйста!

Рука Пети в её ладонях ещё хранила тепло, и Кира сжимала её, чувствуя каждый сустав, каждую косточку под кожей. Она думала только об одном: пока рука тёплая — он здесь, он ещё здесь, и если она не отпустит, он никуда не денется.

— Я люблю тебя, — произнесла она тихо. — Слышишь? Я сама не понимала. Теперь поняла.

Петя не ответил. Глаза закрылись, между веками осталась тонкая щёлочка. Дыхание стало едва заметным — лёгкое движение груди, почти неразличимое. Губы посинели. Но рука в Кириных ладонях оставалась тёплой — пальцы не разжимались, и Кира не знала, держит ли он её или просто не может отпустить.

Раздался топот на лестнице. Вот и врачи — двое в белых халатах, с сумками. Опустились рядом с Петей, начали проверять пульс, давление. Один из них что-то сказал Кире — наверное, просил отойти, дать место. Но она не могла отпустить его руку.

— Пожалуйста, — сказала она, не зная, к кому обращается — к врачам, к Богу, к самому Пете. — Спасите его!

Петя не слышал. Или слышал — но не мог ответить.

Морозова вошла в операционную в половине первого. Двадцать лет назад она приехала в Сегадайск на одно лето — подработать в местной больнице перед ординатурой — и осталась навсегда: сначала из-за моря, потом из-за привычки, потом уже просто потому, что некуда было уходить. Её руки, только что обработанные до локтей жёсткой щёткой с мылом, пахли антисептиком, который не выветривался из кожи даже дома. Петя лежал на операционном столе под слепящим светом ламп — худые плечи, узкая грудь, руки, сложенные медсёстрами вдоль туловища. Лицо распухло от ударов, правый глаз заплыл тёмно-фиолетовым мешочком. Кровь на лице засохла там, где медсёстры не смогли её удалить.

Пахло в операционной так же, как и всегда, — смесь хлорки, йода и металлического запаха, исходившего от инструментов. К этому добавлялся слабый сладковатый запах крови и пота, неизменный спутник экстренных операций. Морозова втянула воздух носом, определяя по запаху степень серьёзности. Кровь пахла свежо — продолжающееся внутреннее кровотечение. Пот — холодный, липкий — указывал на болевой шок, который организм пережил до потери сознания.

Звуки в операционной так же были привычные — короткие, неровные писки кардиографа, гул аппарата искусственной вентиляции лёгких, тихое шипение кислородного концентратора в углу. Все эти звуки Морозова знала наизусть, она давно перестала их замечать. Но сегодня к ним добавился ещё один — прерывистое гудение нового монитора жизненных показателей, присланного из областной больницы на прошлой неделе. Прибор работал с перебоями: экран то вспыхивал яркими цифрами, то тускнел до едва различимого свечения, то гас целиком на несколько секунд.

— Давление падает, — сказала старшая медсестра Нина, женщина лет пятидесяти с короткими седыми волосами, убранными под хирургическую шапочку. Они работали вместе десять лет, и Нина знала каждую интонацию хирурга, каждый её жест.

— Вижу, — ответила Морозова, глядя на показания. Цифры менялись рывками — 90 на 60, потом 85 на 55, потом экран погас на несколько секунд, оставив их в неведении. — Готовы к разрезу.