Кира вспомнила тот день. Её дома не было — ездила в соседний город за новой камерой. Вернулась поздно — автобус задержался из-за аварии на трассе. Петя был дома, принимал душ. Сказал, что упал, возвращаясь с пляжа. Обычное дело — у него иногда бывали проблемы с координацией. Она тогда не придала этому значения.

— Это ничего не доказывает, — голос Киры звучал уже не так уверенно. — Он мог просто упасть.

— А ракушка? — тихо спросила Полина. — Та, что нашли у Светы в кармане? Точно такая же, как те, что собирает Петя.

— Откуда ты знаешь? — Кира почувствовала, как холодеют пальцы.

— Весь город знает. Полицейские не особо хранят тайны расследования, когда выпивают в «Маяке».

Они стояли друг напротив друга — Полина со своим блокнотом и ровным голосом, Кира, стиснув кулаки так, что ногти впились в ладони. За полуприкрытой дверью квартиры звучала мультяшная музыка — вечер был самым обыкновенным, и от этого всё становилось ещё страшнее.

— Я знаю его, — сказала Кира, и её голос дрожал. — Я знаю его сердце.

— Ты знаешь только то, что тебе показывают, — холодно ответила Полина. — Остальное — иллюзия.

Виски сдавило. Кире хотелось крикнуть, что Полина ничего не понимает. Что любовь — это не иллюзия. Что она видела Петю в самые тяжёлые его моменты, когда он плакал из-за жестоких шуток соседских мальчишек, когда просыпался от кошмаров, когда боялся, что она уйдёт, как ушла его мать. Человек, способный так плакать, так бояться потери, не мог убивать… Или всё же мог?

Из квартиры донёсся звук приближающихся шагов — Петя шёл к двери.

— Мне пора, — быстро сказала Полина. — Просто… будь осторожна. И наблюдай. Если заметишь что-то странное — звони мне. В любое время.

— Ты ошибаешься, — сказала Кира, но голос предательски дрогнул.

Полина не ответила. Развернулась и пошла вниз по лестнице — прямая спина, мерный стук каблуков по бетону. Звук удалялся, становился тише, и Кира стояла и слушала, пока он не стих совсем.

Дверь квартиры открылась шире. Петя стоял на пороге, смущённо улыбаясь.

— Кира? — позвал он. — Мультик закончился. Мы будем ужинать?

Она смотрела на него — на широкий лоб, немного раскосые глаза, мягкую улыбку, от которой в уголках глаз собирались морщинки. Она знала каждую черту этого лица, знала, как оно менялось во сне, как хмурилось от яркого солнца, как расплывалось от радости, когда он находил на пляже красивую ракушку. И всё же слова Полины стояли между ними, как стекло, — прозрачные, но уже непреодолимые.

Её пальцы крепче сжали дверной косяк — ей нужно было за что-то держаться. В голове крутились слова Полины: «Всё это — иллюзия». И вопрос, от которого начинало тошнить: а что, если подруга права? Что, если человек, стоящий перед ней, прятал за этой улыбкой то, чего Кира не могла и не хотела замечать?

Она глубоко вдохнула. Нет. Она не имела права сомневаться. Только не в Пете. Только не сейчас, когда весь мир ополчился против него.

— Да, — сказала она, заставляя себя улыбнуться. — Да, конечно. Сейчас будем ужинать.

Кира шагнула в квартиру, закрыла дверь за собой, защёлкнув все три замка — один за другим, торопливо, до упора.

Но от кого она запиралась — от улицы или от подозрений, которые Полина принесла с собой и оставила здесь, в этой квартире, где они теперь будут жить вместе с ними?

Бар «Маяк» умирал. Тихо, исподволь, так, что случайный прохожий ничего бы не заметил. Прежний шум, смех и музыка уступили место тяжёлой тишине, нарушаемой только звяканьем стаканов и редкими, отрывистыми фразами. Даже свет казался тусклее, будто лампы под потолком экономили последние силы. За столом, который раньше едва вмещал всю компанию, теперь сидело четверо, и каждый пустой стул подчёркивал то, что произошло за последние недели.

Дима уставился в стакан водки, которую не пил, а лишь изредка встряхивал, заставляя прозрачную жидкость покрываться мелкой рябью. Руки его, привыкшие к инструментам, не находили себе места и мелко дрожали. Глаза, красные от бессонницы и алкоголя, смотрели сквозь людей и предметы, видя что-то своё, доступное только ему. Когда-то его присутствие наполняло бар жизнью — он первым кричал «За встречу!», хлопал соседа по спине и хохотал на весь зал. Теперь он молчал так, что это давило на барабанные перепонки.

Напротив сидел Ваня — такой же неподвижный, непохожий на себя прежнего. Ладони, обычно танцевавшие в воздухе, жестами подкрепляя каждое слово очередной истории, лежали на столе плашмя, как чужие. Только пальцы правой руки жили отдельной жизнью, щёлкая крышкой пустой зажигалки. Щёлк — щёлк. Открыть — закрыть. Монотонный звук вместо слов, которых он больше не находил.

— Ещё чаю? — голос Милы прозвучал неестественно напряжённо, заставив всех вздрогнуть.

Она стояла у стола с чайником в руках, пытаясь улыбаться. Но улыбка не держалась на лице, съезжала набок и гасла. Под глазами тёмные круги, руки подрагивают, расплёскивая кипяток на белую скатерть. Раньше она бы расстроилась из-за пятна, теперь даже не заметила.