Запись разговора с Димой — краткие, рубленые фразы, отражающие его состояние. Дима огрызался на каждый вопрос, щитом выставляя грубость. Он любил Машу, пусть сам себе не всегда в этом признавался. Алиби у него на день её смерти есть, на дни других убийств — сомнительное. Пьёт не просыхая, срывается, грозится отомстить. Достаточно ли этого, чтобы заподозрить в убийстве?

Заметки о Коле — тихом, незаметном, придавленном горем после смерти Светы. Исчез на несколько дней, потом объявился — осунувшийся, с потухшим взглядом. Говорил, что ездил к родственникам в соседний городок, но проверка показала — никаких родственников там у него нет. Протасов подчеркнул эту строку дважды.

Ваня — душа компании, шутник, балагур. А теперь — молчаливый, опустошённый. Наташа была его девушкой. В ночь её убийства они поссорились — соседи слышали крики из квартиры. Он утверждает, что был дома, спал. Никто не может этого подтвердить.

Сергей. Собранный, ровный — даже сейчас, когда вокруг паника и страх. Протасова это настораживало. Физически крепок, хладнокровен. Странная власть над всей компанией — они слушают его, подчиняются неосознанно. Идеальные алиби на все дни убийств, вот именно — идеальные.

И наконец, Петя. Со своим собиранием ракушек, детской непосредственностью и неуклюжестью. Одна из его ракушек оказалась рядом с телом Светы — и Протасов четвёртый день не мог объяснить себе, как она там очутилась.

Он перелистнул страницу и уставился на чистый лист. Факты, детали, подозрения — всего хватало, а выводов не было. Ни одной версии, связующей всё воедино, ни одной догадки, в результате которой разрозненные куски сложились бы в целое.

В этот момент к нему подошёл Сомов — появился неожиданно, хотя его грузная фигура обычно не располагала к незаметности. Просто Протасов задумался и не услышал шагов.

— Всё ещё работаете, Виктор Николаич? — Сомов опустился рядом на скамейку, которая чуть слышно скрипнула под его весом. — Даже на прогулке от дел не отрываетесь?

— Да какие тут прогулки! — вздохнул Протасов, захлопнув блокнот. — Времени нет. Давят сверху. Требуют результатов.

— Всегда так, — Сомов достал из кармана знакомую жестянку с леденцами. — Когда результатов нет — требуют. А когда есть — принимают как должное. Угощайтесь.

Протасов машинально взял конфету — яблочную, кислую. Развернул медленно.

— Мила что-нибудь рассказала? — спросил он, вспомнив, что Сомов собирался навестить девушку.

— Кое-что, — неопределённо ответил Сомов. — Но ничего конкретного. Ещё один фрагмент, который пока непонятно, куда приложить.

Оба посмотрели на темнеющее небо, где первые звёзды пробивались сквозь вечернюю дымку. Город замирал. В окнах зажигался свет — жёлтые прямоугольники в сгущающейся темноте, за каждым — чья-то жизнь и запертый на ночь страх.

— Кто-то из них знает правду, — тихо сказал Протасов. — Кто-то видел, слышал, а кто-то догадывается. Не может такого быть, чтобы пять человек погибли, а никто ничего не заметил.

— Может, — возразил Сомов. — Люди мало что замечают, пока их носом не ткнёшь. А кто замечает — предпочитает молчать. Всегда так было.

Они помолчали. С набережной доносился шум прибоя. Ветер усилился, принося запах йода и водорослей.

По тротуару напротив торопливо шла женщина — молодая, в светлом платье, с сумкой через плечо. Шла быстро, почти бежала, взгляд метался по сторонам. Увидев двух мужчин на скамейке, она перешла на другую сторону улицы, и каблуки зацокали ещё чаще.

Протасов проводил её взглядом. Его работа — защищать таких, как она. Но как защитить город, если убийца — кто-то из здешних, кого все знают в лицо?

— Пойдёмте, Виктор Николаич, — Сомов поднялся, расправив брюки на коленях. — Завтра трудный день. Надо отдохнуть.

— Да, — кивнул Протасов, но остался сидеть. — Вы идите. Я ещё немного посижу.

Сомов понимающе кивнул и пошёл вниз по улице — его тяжёлая фигура быстро растворилась в сумерках. Протасов снова открыл блокнот, достал ручку и записал слова, которые не давали ему покоя весь день: «Потому что жалко». Вчера Мила сказала о Пете, что жалела его. Сегодня это повторил Дима: «Кого все жалеют». Он не знал, что это значит. Но записал и подчеркнул.

Потом поднялся и пошёл домой. Город уже спал, и в тишине за спиной слышался только шум моря.

Сергей шёл по пустынной улице, неся в руках пакет с продуктами. Августовское солнце ещё висело над горизонтом, но город уже замер. Тень от его фигуры тянулась по асфальту, удлинённая закатными лучами.

Дом Димы — серая пятиэтажка с облупившейся штукатуркой — встретил запахом сырости и кошачьей мочи в подъезде. На третьем этаже лампочка не горела. Сергей нашёл в темноте нужную дверь, наощупь нажал на звонок — вместо звука раздался сухой щелчок. Сломан. Он постучал — сначала негромко, потом кулаком. За дверью было тихо.

— Дима, — позвал он, наклонившись к замочной скважине, чувствуя на губах холодный металл. — Это я. Открой.