Мила издала странный звук — полувсхлип-полустон, плечи затряслись, а руки, обычно такие уверенные, теперь беспомощно комкали салфетку.

Сергей положил ладонь на плечо Пети:

— Держись, дружище, — сказал он приглушённо.

Голос Сергея был глухим, каждое слово давалось с усилием. Он не позволял себе сломаться — не здесь, не сейчас — но глаза, на мгновение встретившиеся со взглядом Пети, выдавали то, что он пытался сдержать.

Ваня первым нарушил оцепенение — встал, обошёл стол и обнял Милу за плечи. Мила прижалась к нему, спрятав лицо на груди, и зарыдала — громко, безудержно, с той исступлённой откровенностью горя, которую обычно стесняются проявлять на людях.

— Она вчера… вчера мне писала, — бормотала Мила сквозь рыдания. — Мы договорились пойти в кино сегодня… Так хотела посмотреть эту дурацкую мелодраму… А потом в ту кондитерскую на набережной… Так любила там сидеть…

Слова путались, прерывались рыданиями. Мила цеплялась за рубашку Вани, боясь упасть, если отпустит.

Коля смотрел в окно с тем выражением, которое бывает у человека, изо всех сил старающегося не заплакать. Света прижалась к нему, обхватив руку обеими своими. Наташа беззвучно плакала, слёзы оставляли дорожки на тщательно наложенной косметике. Дима сидел, опустив голову и сжав кулаки с такой силой, что костяшки пальцев побелели.

Сергей сидел неподвижно, но пальцы, лежащие на плече Пети, вздрагивали через равные промежутки времени. Дышал через нос — медленно, слишком размеренно, как человек, считающий вдохи. Когда взгляд перемещался от одного лица к другому, кадык дёргался, будто человек сглатывал комок в горле. Один раз поднёс ладонь к глазам — она замерла на секунду дольше необходимого.

— Может, нам к Миле домой поехать? — предложил он. — Ей нельзя оставаться одной сейчас.

Мила подняла заплаканное лицо от груди Вани:

— Не могу домой, — прошептала она хрипло, — там всё напоминает об Ольке. Фотографии, подарки, её вещи… Она же постоянно у меня ночевала, когда работала в ночную смену…

Петя смотрел на Милу и видел не просто плачущую девушку, а человека, у которого отняли половину жизни. Мила и Ольга всегда были парой — не в романтическом смысле, а в том особом значении слова, когда два человека становятся продолжением друг друга. Заканчивали фразы друг за друга, смеялись над одними и теми же шутками, помнили общие истории так, будто делили одну память на двоих.

А теперь Мила осталась одна, и эта внезапная половинчатость существования была, возможно, страшнее самой смерти.

В баре стояла тишина. Телевизор перешёл от новостей к прогнозу погоды, но никто уже не слушал — каждый был ошеломлён этой, уже второй за месяц, смертью, поглощён скорбью или воспоминаниями об Ольге.

За окном светило яркое солнце, на набережной играли дети, мимо проходили туристы с мороженым — обычное воскресенье в приморском городке. Жизнь продолжалась с тем безразличием, которое кажется почти оскорбительным, когда случается горе. Как может мир оставаться прежним, когда в нём больше нет Ольги Никитиной — девушки с внимательным взглядом, которая любила свою работу, читала, училась, умела дружить?

А в дальнем углу бара старик Михалыч перекрестился — неловко, непривыкшей к этому жесту рукой, но искренне, с той внутренней верой, которая приходит не от церковных обрядов, а от понимания хрупкости человеческой жизни.

Петя поднимался по лестнице, считая ступеньки:…шестьдесят три, шестьдесят четыре, шестьдесят пять… На шестьдесят восьмой он остановился перед дверью квартиры, ощущая в кармане отсутствие ракушки, которую отдал Кире. Пусто там теперь. Но пустота эта была какая-то правильная, нужная. Лёгкая улыбка тронула губы, когда вспомнил, как они пили чай (он — из синей чашки с маяком) и говорили о море: она сказала, что каждый раз оно другое, а он ответил, что это и пугает, и успокаивает. Хотелось рассказать об этом маме — о Кире, о чашке, о разговоре, о том, что сегодня снова получилось нормально поговорить с человеком. Ключ повернулся в замке, и дверь открылась в тишину. Глухую, ватную.

Парень замер на пороге. Не сразу понял, что зацепило. Квартира всегда встречала смесью звуков — бормотанием телевизора, который Игорь не выключал даже ночью, звяканьем посуды на кухне, шарканьем маминых тапочек по линолеуму. Сейчас же — ничего. Тихо, как в пустом классе после уроков. Только лампочка в коридоре мигала, дёргалась — она барахлила уже месяц, и никто не менял.

— Мам? — позвал Петя, шагнув вперёд.

Голос ушёл в пустоту. Он разулся, поставив кроссовки носками к двери, как учила мама. «Чтобы быстрее выбегать, если что», — говорила она в те времена, когда ещё умела шутить. Она давно не шутила. Петя старался не думать об этом.