— Света вообще меня не замечала! — голос сорвался окончательно, превратился в хрип. — Я ей ракушки приносил! Самые красивые — с перламутром внутри, розоватым, нежным, с зазубренными краями, отполированными волнами до блеска. Часами на пляже искал, на коленях, руками в песке рылся. Дарил, объяснял, откуда они, как называются, сколько лет росли на дне. А она что? — он сглотнул, подбородок задрожал. — «Спасибо, Витя, очень мило». Вот так, не глядя, как сдачу берут в магазине. Через пять минут уже про другое говорила. А этого… этого Петьку — просто так, ни за что — обнимала. Руками вот так обхватывала, — скованные руки поднялись, показали как, — и щекой к его щеке прижималась. Просто так. Ни за что!

При упоминании Пети что-то окончательно сломалось в его голосе. Теперь он не кричал — выл, тонко, бессмысленно, захлёбываясь собственной болью.

— Петька! — слюна летела изо рта, голос ломался между криком и рыданием. — Этот… этот недоразвитый, который слова связать не может, который смотрит на тебя вот так! — он вытаращил глаза, открыл рот, изобразил пустое, бессмысленное выражение лица. — И все вокруг него сразу мягкие становятся, сразу добрые! Кира его любит — Кира! Ольга с ним, как с ребёнком, возилась, Мила пирожки ему заворачивала в фольгу, тёплые, чтобы не остыли по дороге. Света его обнимала — просто так, без причины, щекой к щеке. А мне — мне! — за три месяца ни разу так, никто. Почему он? За что ему всё это? Что в нём такого, чего нет во мне?

Протасов согнулся пополам и заплакал — открыто, некрасиво, по-детски. Сопли текли из носа, смешиваясь с солёными слезами, плечи тряслись от рыданий.

— Я хороший! — всхлипывал он. — Я помогал всем! Старушек через дорогу переводил, лекарства покупал, деньги давал в долг! А они меня не любили! Никто меня не любил! Даже мама… Даже мама говорила, что я странный, что со мной что-то не так!

Воспоминание о матери добило его окончательно. Он упал лицом на стол, уткнулся в папки с документами и завыл — тихо, жалобно, обессиленно. Гнев выплеснулся наружу и оставил пустоту — ни мыслей, ни сил, ни желания продолжать.

— Они заслужили! — прошептал он в столешницу. — Все заслужили! Если не хотели любить — пусть боятся. Пусть знают, что чувствует тот, кого отвергают.

Сомов молча встал из кресла, обошёл стол, взял последнюю карамельку в коробке и положил перед Протасовым — аккуратно, неспешно, с той неловкой бережностью, которая бывает только после признания.

Задержанный поднял голову, посмотрел на карамельку мутными, заплаканными глазами. В серебристом фантике отражался свет флуоресцентных ламп. Обыкновенная конфета, ничем не отличавшаяся от других из этой коробки, — но от неё он замолчал. Не от улик, не от оскорблений — от молчаливого жеста человека, который всё услышал и больше ничего не спрашивает.

Дрожащие пальцы развернули карамельку и положили в рот. Яблочный вкус показался горьким, чужим. Сомов тем временем надел мятый пиджак, поправил воротник, собрал документы в папку — рабочий день заканчивался, пора было уходить домой.

— Самого страшного маньяка, которого я поймал, мать считала золотым мальчиком, — сказал Сомов тихо, почти про себя, не глядя на Протасова. — До последнего дня.

Он дошёл до двери, остановился на пороге, не оборачиваясь. Постоял, обернулся, сказал негромко:.

— Прощайте, Виктор Николаевич.

Дверь закрылась за ним с мягким щелчком. Протасов остался один в кабинете, который больше не принадлежал ему. На столе лежали раскрытый дневник Милы, фотографии шести мёртвых женщин, пустая жестяная коробка и одинокий фантик от карамельки. За немытым оконным стеклом шумело море — и все шестеро слышали его в свои последние минуты.

Он рассасывал конфету и смотрел в пустоту — кричать больше не хотелось, плакать тоже, хотелось просто сидеть и слушать, как кричат чайки и шумит равнодушное море за окном.

Сознание возвращалось к Пете по частям. Запах пришёл первым — антисептик с примесью йода и чего-то солоноватого, морского. Свет проникал сквозь закрытые веки — не жёлтый, домашний, а белый, больничный, незнакомый. Уже потом проступила боль — тупая, глубокая, где-то в боку, будто кто-то поставил там тяжёлый камень и забыл убрать.

Петя открыл глаза медленно, осторожно, щурясь от лампы, вделанной в потолок. Потолок над ним был идеально белым — без трещин, без пятен от протечек, без привычных дефектов, которые можно было бы считать и успокаиваться. Просто ровная белая поверхность с встроенной лампой дневного света в центре. Странно, но потребности считать не возникло. Петя просто смотрел на белизну и чувствовал какое-то необычное спокойствие.

Из открытого окна проникал запах моря, который Петя знал лучше всех ароматов в мире. Он повернул голову — движение далось с трудом, мышцы шеи ныли и не хотели слушаться. За стеклом виднелась полоска воды, серая и живая, с белыми гребешками волн — то самое море, у которого он каждое утро искал ракушки и где нашёл первую белую с розовым отливом для Киры.

При мысли о ней Петя попытался повернуть голову дальше, но сразу почувствовал, что это не нужно. Кира была рядом. Он ощущал её присутствие всей кожей, всеми нервами, как чувствуют приближение дождя или смену ветра. Медленно, стараясь не потревожить боль в боку, он посмотрел влево.