— Налей, — кивнул Сергей, единственный, кто сохранял подобие прежнего себя. Но и его спокойствие теперь выглядело выверенным, нарочитым — за ним угадывались трещины в самообладании.

Мила наполнила чашки, стараясь не смотреть на пустые стулья. Четыре стула — четыре отсутствующие девушки из их компании. Один для Маши, у окна, где она любила сидеть, наблюдая за прохожими. Один для Ольги, рядом с Милой, так, чтобы можно было шептаться и хихикать, как в школе. Один для Светы, которая всегда ставила перед собой фотоаппарат, будто отгораживаясь от мира. И последний — для Наташи, добавленный только вчера к этой скорбной коллекции.

Дима поднял голову, и все замерли. Взгляд у него стал трезвым — не оттого, что алкоголь выветрился, а будто что-то щёлкнуло у него в голове, какой-то предохранитель слетел, и от этой внезапной ясности стало только хуже.

— Кто-нибудь думал о том, — голос был хриплым, непривычно тихим, — что почти все погибшие девочки были из нашего круга? Все, кроме Зины.

Никто не ответил. Все смотрели в свои чашки, и тишина стала такой густой, что было слышно, как капает вода из крана за стойкой.

— Пять девчонок, — продолжил Дима, и с каждым словом его голос набирал силу. — Все из нашей компании. Все, кто тусовался с нами здесь, в этом баре. Какова вероятность?

Мила переминалась с ноги на ногу, не зная, куда поставить чайник, который всё ещё держала в руках, вцепившись в ручку побелевшими пальцами.

— Дима, — начала она.

— Нет! — он резко ударил ладонью по столу, заставив подпрыгнуть чашки. — Никаких «Дима» и «не сейчас». Зину убили. Ольгу. Машу. Свету. Теперь Наташку. Кто следующий? Ты?

Мила вздрогнула, сжимая чайник в руках. Она побледнела — потому что Дима вслух произнёс то, о чём она думала каждую ночь, лёжа без сна и прислушиваясь к шорохам за стеной.

— Это кто-то из наших! — Дима повысил голос до такой степени, что стоящий за стойкой бармен повернулся, готовый вмешаться. — Кто-то, кто знал их всех. Кому они доверяли. Кто мог подойти так близко, что они не испугались.

Его взгляд медленно переместился по сидящим за столом и остановился на пустом месте рядом с Ваней — месте, которое обычно занимал Петя, когда приходил с Кирой.

— Кто-то, кого никто не заподозрит, — продолжил он, и голос стал тише, почти ласковым, от чего слова зазвучали ещё страшнее. — Кто-то, кого все жалеют. Кто вызывает сочувствие.

Теперь все поняли, о ком он говорит. Сергей выпрямился, плечи напряглись.

— Ты сам не понимаешь, что несёшь, — сказал он тихо, но с такой силой, что Дима на мгновение отвёл глаза. — Ты пьян и напуган, вот и всё.

— А что, если я прав? — Дима подался вперёд, глаза лихорадочно блестели. — Что, если мы всё это время возились с ним, как с ребёнком? Думали, что помогаем, защищаем, а сами…

— Хватит! — Мила наконец поставила чайник и встала между Димой и Сергеем. — Мы все устали. Мы все боимся. Но это не повод обвинять друг друга.

— Не друг друга, — Дима криво улыбнулся. — Только одного конкретного человека. Который, кстати, не пришёл сегодня. Интересно почему?

— Потому что Кира не хотела его выпускать из дома после того, что случилось с Наташей, — отрезал Сергей. — Как любой нормальный человек.

— Или потому, что он занят новыми планами, — Дима взял стакан, но не поднёс к губам, просто сжал так, что пальцы побелели. — Кто следующий? Ты, Мила? Или ты? — он перевёл взгляд на Сергея.

— Заткнись, — впервые за вечер подал голос Ваня.

Все повернулись к нему. Он сидел в прежней позе, но щёлканье зажигалкой прекратилось. Глаза его смотрели прямо на Диму — остановившиеся, неживые.

— Просто заткнись, — повторил Ваня. — Твои слова не вернут их.

Голос был ровный, без выражения. Ваня, который раньше мог полчаса рассказывать, как покупал хлеб, и все хохотали, — этот Ваня кончился где-то между первым и пятым убийством. Он говорил как человек, у которого отняли не только Наташу, но и способность чувствовать что-либо, кроме тупой усталости.

Дима открыл рот, чтобы возразить, но что-то в лице Вани остановило его. Он опустил голову, снова уставившись в нетронутый стакан.

Тишина, снова заполнившая бар, стала ещё тяжелее. Где-то под потолком загудела и мигнула лампа, бармен за стойкой протирал один и тот же стакан уже третью минуту, и казалось, что время в «Маяке» остановилось.

Мила собрала разбросанные по столу салфетки, смяла их, продолжая нервно крутить в пальцах бумажный комок.

— Мы должны держаться вместе, — сказала она, и голос её звучал жалобно, как у ребёнка, которого оставили одного в темноте. — Сейчас не время для ссор. Мы всегда были вместе. Через всё проходили вместе.