Вошёл, не здороваясь, и тяжело опустился на край кровати. Сидел молча, ссутулившись, глядя в пол. Потом потёр лицо руками — жест, которого она не видела очень давно. Так он делал в первые годы, когда бывал напуган и не знал, куда себя деть.

— Всё рушится, — сказал наконец, и голос прозвучал глухо, надтреснуто. — Всё, что я создал.

Мария молчала, глядя на него. Сгорбленная спина, руки, сцепленные в замок между колен. Она видела перед собой не тюремщика, не хозяина — просто человека, которого накрыло волной, а он не умеет плавать.

— Рубль падает, — продолжил он, всё ещё не глядя на неё. — Мой магазин… Всё строилось на уверенности, что завтра будет лучше, чем вчера. А теперь…

— Как и тогда, в девяносто первом, — произнесла Мария негромко.

Он поднял голову и встретился с ней взглядом. Что-то дрогнуло в его лице — словно услышал то, чего не ожидал.

— Да, — кивнул. — Только тогда я был никем, и мне нечего было терять. А теперь…

Не договорил. Мария и не ждала — по лицу и так было видно всё. Магазин, квартира, машина, счета — мир, который он выстроил по кирпичику, контролируя каждую мелочь, трещал по швам. Оказалось, что за стенами его крепости есть сила, которой плевать на его крепость.

Она смотрела на этого поникшего человека и видела в его чертах того мальчика из библиотечного техникума. Испуганного, с потными ладонями и бегающим взглядом. Того, которого она когда-то унижала в своём кабинете. Который в отчаянии запер её в подвале дачи. И поняла — не головой, а чем-то глубже, где-то под рёбрами, — что за эти годы они вросли друг в друга, как корни двух деревьев в тесном горшке, и выдернуть одно означало бы погубить оба.

Она — нашедшая в четырёх стенах то, чего не нашла на свободе. Он — получивший всё, кроме того, ради чего начинал. Оба — в ловушке, только двери у ловушек были разные.

— Помнишь Раскольникова? — спросила Мария, глядя не на него, а куда-то поверх его головы. — Про «тварь дрожащую»?

Максим молчал.

— Ты всё это время доказывал, что имеешь право, — продолжила она. — А я считала себя жертвой. Но мы оба врали себе.

На его лице отразилось непонимание. Мария не стала объяснять. Он бы не услышал — не сейчас, не в этом состоянии. Да и как объяснить то, что сама едва нащупала? Что их история — не про злодея и пленницу, а про двух покалеченных людей, которые сцепились в темноте и с тех пор не могут разжать руки. Что его клетка не меньше, чем её, — просто без замка и без стен.

— Что теперь будет? — спросил он после долгого молчания.

— Не знаю, — ответила Мария. — Но мы переживём и это.

«Мы» вырвалось само — без расчёта и без нежности. Она и сама удивилась этому слову. Оно давно исчезло из их разговоров, и вот — вернулось, непрошеное, неловкое, как гость, которого не ждали. Что-то за ним стояло, но Мария не стала вглядываться. Не сейчас.

Максим кивнул, тяжело поднялся и вышел. Щёлкнул замок — тот же звук, что и каждый вечер. Но что-то между ними сдвинулось — как мебель, которую годами не трогали, а теперь случайно задели плечом. И Мария знала: обратно не задвинуть.

Кабинет Протасова был тесным и душным. Единственная лампа под потолком бросала резкий свет на центр комнаты, оставляя углы в полумраке. Стол, два стула для допрашиваемых, потёртое офисное кресло Протасова и металлический стул в углу для Сомова — вот и вся обстановка. Воздух пропитался застоявшимся сигаретным дымом и слабым запахом дешёвого одеколона, который Протасов наносил на щёки после бритья каждое утро, чтобы хоть чем-то перебить запах бессонных ночей и тревоги.

Сомов сидел неподвижно, и только его взгляд выдавал жизнь — маленькие, внимательные глаза, отмечающие каждую деталь. На покрытом линялым сукном столе лежала банка леденцов — круглая, металлическая, с выцветшей картинкой советского Деда Мороза. Эту банку Сомов возил с собой повсюду, как другие возят фотографии семьи или талисманы на удачу.

Дверь распахнулась без стука. На пороге стоял Дима — крепкий, широкоплечий, в синем комбинезоне механика, измазанном маслом и копотью. Его лицо, всегда грубовато-красивое, теперь было искажено усталостью и гневом, а покрасневшие, воспалённые глаза смотрели с вызовом и болью одновременно.

— Садитесь, Орлов, — Протасов указал на стул напротив себя. — Спасибо, что пришли.

— Будто у меня был выбор, — буркнул Дима, тяжело опускаясь на стул. Металлические ножки протестующе скрипнули под его весом.

Его большие руки с въевшейся грязью под ногтями, которую не брало никакое мыло, сжимались в кулаки и разжимались — от бессилия, а может, от мысли добраться до горла того, кто убил Машу.

— Просто надо задать несколько вопросов, — Протасов открыл блокнот, на страницах которого уже теснились аккуратные строчки записей. — Формальность.

— Формальность! — повторил Дима с горькой усмешкой. — Четыре бабы убиты, а вы всё формальности соблюдаете.