Кира кивнула и сжала её локоть — коротко, благодарно. Потом взяла Петю за руку, и они вышли в коридор, а потом на крыльцо, где пахло нагретым камнем и диким виноградом, шумела листвой старая липа, и чайки носились над берегом, как и всегда в Сегадайске.

Квартира у моря встретила их тишиной и прохладой. Те же стены, тот же пол, те же окна с видом на воду — но Петя, войдя, остановился на пороге и посмотрел на комнату так, будто пересчитывал предметы, проверяя, всё ли осталось на своих местах. На подоконнике теперь стояло вдвое больше ракушек — не только Петины находки, но и те, что Кира приносила с пляжа в последние месяцы. Белые, розовые, серые, с трещинами и без — все выстроились в ровные ряды, каждая на своём месте, каждая на расстоянии пальца от соседней.

На стенах висели рисунки — десятки, созданные Петей за последний год. Море в разную погоду — утреннее, тяжёлое от тумана, и вечернее, когда вода становилась чёрной, а пена — жёлтой от фонарей на набережной. Люди — не портреты, а жесты, пойманные в середине движения: рука, поднимающая стакан; спина человека, уходящего по лестнице; ноги в резиновых сапогах на мокром причале. И среди них — Кирина комната с окном на море, Кирина рука, протягивающая чашку чая, Кирин затылок с выбившейся из пучка прядью.

Рядом с рисунками висели фотографии, которые Кира делала все эти годы. Сегадайск в разные времена года — одни и те же улицы, снятые с одних и тех же точек, но каждый раз другие. Петя на пляже, склонившийся над очередной находкой. Петя за столом, с карандашом за ухом, щурящийся на лист. Кадры их жизни, развешенные в хронологическом порядке — от первой встречи до сегодняшнего дня, и по ним было видно, как менялась жизнь в квартире от года к году: новые шторы, переставленная лампа, выгоревшие обои.

Петя сидел за столом у окна, спиной к комнате, лицом к морю. Голова склонена набок, губа прикушена, карандаш в правой руке уверенно двигался по бумаге, оставляя ровные, чёткие линии. На листе проступало что-то, чего Кира пока не могла разобрать, — какие-то изгибы, похожие на волны, но расположенные не горизонтально, а по спирали, закручивающейся к центру страницы. Каждый штрих ложился точно на своё место, будто он видел готовую картину ещё до того, как начал.

Море за окном шумело — привычно, монотонно, меняясь каждую минуту и оставаясь прежним. Волны накатывали на берег ровно, методично, вымывая на песок новые ракушки для следующего утра. Запах йода и соли проникал в комнату через приоткрытое окно, смешиваясь с запахом бумаги и лаванды. Чайки кричали над водой — к шторму.

Кира стояла в дверях и смотрела на него — на согнутую спину, на склонённую голову, на руку, водящую карандашом по бумаге. Она не спешила войти, не торопилась прерывать. Камера лежала на полке в прихожей, и Кира подумала, что могла бы сейчас за ней сходить, но не двинулась с места. Стояла, привалившись плечом к косяку, и смотрела просто так — без рамки, без кадра, без мысли о том, как это будет выглядеть на снимке.

Петя поднял голову, почувствовав её взгляд. Обернулся не торопясь, будто возвращаясь издалека, и посмотрел на неё — прямо, спокойно. Карандаш остался зажат между пальцами, и грифель оставил серую точку на скатерти.

Кира улыбнулась. Петя улыбнулся в ответ. За окном шумело море — наплыв, откат, пауза — и снова волна.