— Вполне, у меня был достойный опыт в подобном деле, — ухмыльнулся Пи. — И вы тоже в курсе.

Подкрался слуга. В министерстве, помнится, Пи напропалую советовали завести парочку конструктов и даже карточки совали, у какого мастера выгоднее заказать, чтобы соответствовать, но Пи нанял живого. Вампира. Хладены не хуже неживых слуг умеют быть полезны, незаметны, молчаливы и бесшумны, как тени. Или дети.

— Подслушивать…

— Невежливо? — спросил мальчик, выныривая из закутка возле лестницы.

— Опасно. Я думал, что ты наверху, Ивейн. Я был почти без щитов. Не сильно задело?

— Не… Не сильно, — почти не соврал мелкий. — У меня было это. — Он вытянул из кармана курточки кругляш амулета.

Черные волосы, черные глаза. Упрямый, любопытный, подвижный. Любит желтые цветы, дешевую карамель из жженого сахара и часами готов болтаться на самодельных качелях в углу двора. Обычный темный мальчишка. Случалось, Пи жалел, что Ивейн не его. Случалось, жалел, что Рин научила Ивейна обращаться к нему только «маджен Питиво» или «тан».

Мало кто в Нодлуте достаточно понимал краштийский говор, чтобы уловить разницу между «тан», старший в семье, и «таншэ», отец. Но Ивейн скоро избавится от детской округлости, и принадлежность к семье Холин можно будет и без пробы крови определить. На глазок. Слишком уж устойчивы фамильные черты у родов, входящих в конклав Первых семей.

Ему почти пять. Дар еще не проснулся, но уже дает о себе знать. Ивейн реагирует на всплески вроде сегодняшнего и тянется, несмотря на неприятные ощущения от давления чужой силы. Пи велел мальчику носить при себе заряженный амулет, когда он дома, а Рин следила, чтобы не забывал.

— Всё понял из разговора?

— Нет. Только что придется уехать. Я не хочу уезжать, тан. Я там никого не знаю.

— Познакомишься. Это легко.

Мальчик ссутулился. Попинал ногой ковер, из ворса выскочила еще одна пуговица и укатилась под диван. Пи прижал ту, что пряталась у него под большим пальцем. Стало слегка неловко.

— Мне жаль, что мама запретила называть вас отцом, тан Андрзедж. Мне бы хотелось, — проговорил мальчик.

Пи прислушался, глянул по сторонам и выразительно подергал бровями.

Ивейн прижал ладонями рот, потом выпрямился, напустив на себя забавно-серьезный вид. Сказал:

— Пойдемте завтракать. — И тихонько добавил: — Таншэ.

Она

Можно было не идти. Нужно было не идти, но всё валилось из рук.

Аманде хватило сил не открывать, когда Пи являлся. Прикатил на служебном экипаже. Деловой и до дрожи, до раздражения привлекательный. Черный костюм, плащ, шляпа, трость. Очередные очки. Янтарного цвета стекла отливали огнем, когда свет падал. Аманда в окно смотрела, прячась за занавеской, и ругала себя за трусость.

Не стучал, потоптался под дверью, обеспечил кумушек на Звонца темой для бесед за полуденным чаем, истыкал концом трости землю в горшке с хризантемами и там же, в хризантемах, оставил записку: короткое «Я объясню», место, время.

Открытое кафе. Не центр, но рядом центральный парк и все сидящие за столиками как на ладони. Аманда никогда этого не понимала — есть на улице вот так, ради развлечения.

Все же пошла.

Ведь всё валилось из рук, и другого способа разрешить ситуацию не придумала. Не выпьет она столько успокоительного чая, даже того, что продавать и смешивать имеет право только после предъявления разрешения от целителя с указанием дозировки и режима приема. Любопытство как дополнительное оправдание, а на откуп ведьмачьей натуре мелкая месть: опоздать, чтобы ждал, теряя терпение, послушать сказок и послать в бездну.

Чая, того самого, рецептурного, Аманда всё же попила. Для профилактики безумия и во избежание рецидива. А месть не задалась с самого начала. Аманда опоздала на целый час. С полчаса посидела, измываясь над заказанным десертом, не прикоснувшись, и совсем было обрадовалась, что скотина Пи приходил и не дождался, как оная скотина нарисовалась рядом.

Сцапал за руку, блестя маслеными глазами поверх цветных стекол, травянисто-зеленых, приложился к пальцам, походя смахнув языком каплю попавшего на костяшку крема, и упал поджарым задом на жалобно скрипнувший спинкой плетеный стул.

В падении Пи избавился от шляпы, затем стянул перчатки. Добро вместе с тростью отправилось на другой стул, длинные пальцы сомкнулись, словно в знаке мольбы, затем переплелись, а на конструкцию улегся подбородок. Усы встопорщились, как у майского жука перед взлетом.

Если бы не бесячая поросль, Аманде не удалось бы так быстро отрешиться от мыслей, что с ней творили сомкнутые пальцы Пи пару дней назад. Однако сидеть все равно было нервно и неуютно, а ноги захотелось сжать.