Прохладный летний вечер мягко опустился на Нодлут. Бал... шел где-то там, в магистрате, а Аманда осталась снаружи. Давно укатил экипаж, на котором она приехала, давно закрылись двери за последними припозднившимися гостями, смятая в руке картонка-приглашение так же давно потеряла презентабельный вид, как Аманда — свою решимость.

Когда она стала такой трусихой?

В голове обрывками метались придуманные слова и образы, как она войдет, а он увидит. Но она не вошла. Храбрости не хватило даже на то, чтобы выйти из экипажа у крыльца магистрата — попросила остановить раньше. Говорила себе, что нужно пройтись и успокоиться, унять нервную дрожь, угомонить грохочущее сердце.

Уняла, угомонила и осталась стоять снаружи. Даже спиной отвернулась. Дышала вечером, улыбалась воспоминаниям, немного корила себя за транжирство и медленно, словно разматывала душу на мгновения, шла прочь.

Шла и повторяла, как заклинание: «Безумие. Совершеннейшее безумие. Мне это не нужно». Однако чувства не зелье с накопительным эффектом, над которым чем дольше наговор читать, тем надежнее и сильнее работает, а у безумия были на этот счет совсем другие планы.

Безумие уже вырвалось из душного, шумного, слишком пестрого, слишком многолюдного зала наружу. Прижав трость и шляпу под рукой, безумие дернуло слишком туго повязанный шейный платок, вдохнуло прохладу, сумерки, искры фонарей и робкие звезды.

Бросив быстрый взгляд, на секунду замерло с занесенной над ступенькой ногой и как в пропасть шагнуло… Куда?

Эпичнее было бы в бездну, но сердце звало направо с небольшой площади, где золотом мелькнул в свете фонарей блик на платье и яркий огненный сполох в усыпанных искрами волосах.

Нагнал, обхватил и прижал к себе, тьму распустил и руки. В глазах безумные лиловые искры, в небрежно прижатых шляпой волосах ветер. Улыбка. Резкий запах кардамона и черный шоколад. Плавится, обволакивает, как урчащий, обманчиво ласковый голос:

— Возможно, мы могли бы быть знакомы, прекрасная веда.

— Могли бы, маджен. С чего начнем? Вы… представитесь? — ответила Аманда, борясь с желанием облизать пересохшие губы и просто борясь с желанием. Ведь пальцы безумия уже нырнули под манто и, едва прикасаясь, крадутся, поглаживая каждую ямочку и позвонок на голой спине. Вверх-вниз…

— В бездну правила. Начнем с поцелуев. Привет, рыжая.

— Привет, ненормальный.

Он и она

Потерять голову от поцелуев? Легко. Тут бы части туалета не растерять. Но Пи внезапно повел себя как воспитанный темный. Он прекратил безобразие, потрогал кончиком языка губу, надкушенную в алчном порыве сожрать поганца целиком (колени предательски дрогнули), и махнул тростью, подзывая экипаж.

Момент слабости в коленях был замечен, но за предложенный локоть Аманда не вцепилась, а лишь элегантно оперлась, и в подкативший экипаж они сели как приличные, друг напротив друга, будто сумасшедшие поцелуи несколькими минутами ранее были лишь плодом расшалившегося воображения, а галстук на Пи еще до всего криво сидел.

Аманда успела рассмотреть обивку сидений в модный огурчик. От узора, состоящего из миндалевидных капель с заостренным загнутым верхним концом, рябило в глазах, а от запаха кофе с кардамоном и перцем, который стал насыщеннее и гуще в замкнутом пространстве, кружилась голова. Снова хотелось губы облизать, или чтобы Пи... Тьма, как горячо… На кончике языка остался вкус его губ и кожи. Горький шоколад... Аманда прижала язык к нёбу, стараясь удержать ускользающее ощущение. Хотя, чего проще, вот же, напротив, только руку протяни, но руки остались лежать, и в этом тоже было удовольствие.

— Куда, маджен? — густым и гулким, как из бочки, голосом напомнил возница-гном снаружи.

— Северный, — ответил Пи, не сводя взгляда с Аманды. — Яшмовый съезд, от сквера налево и до конца.

Аманде казалось, что он знает. Чувствует ее состояние и тоже нарочно тянет, прикасаясь только взглядом.

— Гулий дом, что ль? — снова загудел возница.

— Трогай.

Экипаж дернуло, прислоненная к ноге трость качнулась в сторону Аманды, и та ловко сцапала ее. Обеими руками. Пи запоздало подумал, что лучше было бы ехать к ней домой, но рыжая молчала.

Бесстыжие зеленые глаза, сладкие губы, витающее в воздухе желание… Безумие. Безумие растекалось по венам, дурманя словно молодое ягодное вино. Нестерпимо хотелось скорее оказаться внутри желанной ведьмы, заставить её стонать и извиваться, кусаться и царапаться, под его напором. Но Пи нарочно тянул, сдерживая себя, и в этом тоже было удовольствие.

— Гулий дом? — изобразила вежливое удивление Аманда.

— Горгулий, — поправил Пи. — Дом горгулий. Так особняк называется.